Чтение онлайн

В написании со строчной буквы – еврейский праздник, увековечивший исход из Египта. Пасха с прописной буквы – христианский праздник, славящий воскресение Христа. Ален называл Пасху языческим праздником, поскольку, по его мнению, он знаменует всего лишь торжество жизни над смертью. Пасха – весенний праздник, аналог которому находится у всех народов, и праздник воскресения, сходный с которым также имеется почти у всех. Подлинно христианским праздником Ален считает Рождество, потому что оно славит не силу, а слабость, не жизнь или победу, а любовь. Положенный рядом с быком и ослом гонимый беззащитный младенец, которого некому защищать кроме юной матери, трепещущей от страха и твердящей слова молитвы, и терзающегося недоумением отца, – вот что такое Рождество. Я же подлинным праздником духа назвал бы святую пятницу (194), потому что в этот день мы чтим поруганную справедливость, муку страдающей любви и, конечно, высочайшее мужество, не ведающее ни гнева, ни насилия, ни надежды. «Боже мой, Боже мой, почему Ты меня оставил?» Это праздник не веры, но верности. Было воскресение или его не было, разве это что-нибудь меняет в величии Христа и его завета? Сравнение с крестной мукой позволяет выделить главное и в празднике Пасхи – это торжество скорее веры, чем верности, и скорее надежды, чем веры. Вопреки убеждению Алена, Пасха – подлинно религиозный, следовательно, настоящий христианский праздник, поскольку христианство является религией. Нам всем очень хочется верить в Христа, как мы верим в приход весны. Но весна – не бог. И жизнь наша – не Бог. В день Пасхи атеисты чувствуют себя атеистами вдвойне, ибо верят только в живой и смертный дух. Но любят свою веру ничуть не меньше, а может быть, и больше.

В переводе с греческого pathos означает страсть, нарушение, боль, болезнь, одним словом, то, что случается с нами помимо нашей воли и что приходится претерпевать. Именно это имеет в виду Кант, называя патологическим все, что не является свободным или автономным, в частности все, что определяется чувственностью. Современное значение слова значительно уже: мы называем патологией все, что относится к болезни, но и только. Является ли патология противоположностью нормы? Не совсем, поскольку болеть тоже нормально, а патологическое состояние, как указывает Кенгилхем, по-прежнему выражает отношение к «биологической нормативности», поскольку оно его видоизменяет, но не отменяет («Норма и патология», Выводы). Итак, можно сказать, что патология – исключение, подтверждающее, порой весьма болезненно, правило здоровья, которое заключается в том, что здоровье хрупко и временно.

Любовь к родине, свободная от ослепления и ксенофобии. Отличается от национализма (Национализм) и иногда служит для его маскировки. Национализм это, как правило, чужой патриотизм, тогда как патриотизм – национализм от первого лица. Одно из свойств слепоты заключается в том, что человек не видит сам себя. Поэтому патриотизм ценен только в том случае, если подчинен разуму, носящему универсальный характер, или справедливости, тяготеющей к универсальности. Именно таков сегодняшний смысл прав человека и смысл существования международных трибуналов.

Пацифизм – не добродетель и тем более не порок; это точка зрения, доктрина или идеология, рассматривающая любую войну не только как зло, что очевидно, но и как нечто зловредное, подлежащее безусловному осуждению, не имеющее никаких оправданий, одним словом, убеждающая, что при любых обстоятельствах мир лучше войны. Примерно такова позиция Алена (правда, он делал исключение для оборонительных войн на родной территории), как и позиция нашего современника Марселя Конша. Двух этих имен, казалось, должно хватить, чтобы заставить меня проникнуться уважением к пацифизму. Тем не менее следование этой позиции привело Алена в лагерь сторонников мюнхенского сговора, и хотя он руководствовался при этом побуждениями, заслуживающими самого высокого уважения (пацифизмом и антимилитаризмом, многократно усиленными травмирующим воздействием Первой мировой войны), я все же не могу безоговорочно последовать за ним в этом вопросе. Справедливых войн не бывает, не раз и не два твердил мне Марсель Конш, и, если называть справедливой такую войну, в которой убивают только виновных, я с ним полностью согласен. Но разве подобный подход не смешивает войну со справедливостью? Речь ведь идет не о том, чтобы наказать виновного, а о том, чтобы не позволить ему взять над тобой верх. Всякая война с ее чудовищной жестокостью несправедлива, но из этого никак не следует, что любой мир терпим или даже просто приемлем.

Грехопадение, совершенное Адамом и Евой, в результате которого все мы стали грешниками. Идея первородного греха, в целом не приемлемая для сознания нового времени, прекрасно выражена Паскалем: «Мы должны рождаться грешными, иначе к чему Божья справедливость» («Мысли», 205–489). Есть, впрочем, еще один вариант – что Бога не существует.

Перемещение, изменение места или объекта. Термин употребляется в психоанализе (под именем трансфера). Перенос, или трансфер, – это перемещение определенного числа неосознанных аффектов (желания или отвращения, любви или ненависти) с личности, вызвавшей их, на другую личность. Особенное внимание психоаналитиков привлекает протекание этого процесса в раннем детстве. Перенос аффектов происходит повсеместно («Он спонтанно вмешивается во все человеческие взаимоотношения», – пишет Фрейд), но в ходе психоаналитического лечения проявляется особенно наглядно. Пациент буквально выплескивает на психоаналитика «целую кучу крайне возбужденных чувств, нередко окрашенных враждебностью, не находя в своем реальном опыте никакого источника и никакой причины этих чувств; но само их появление и их характерные особенности доказывают, что они проистекают из старых желаний больного, перешедших в область бессознательного». Поэтому во время сеанса психоанализа происходит как бы резкое ускорение психической деятельности, при котором психоаналитик, опираясь на механизм трансфера, играет роль «катализатора и временно переключает на себя высвобожденные аффекты». Этим же объясняется повышенный интерес пациентов к личности своего психоаналитика. Часто они готовы часами рассказывать о нем, наводя на окружающих скуку и не замечая, что выглядят при этом нелепо. Но подобная оценка входит в курс лечения, и, когда наступает возврат к ясному осознанию своих мотивов, начинается исцеление.

Жизнь в прошедшем времени (каждая доля каждой прошедшей секунды), в ее единичной индивидуальности и явной или мнимой непосредственности (в качестве посредника может выступать сознание). Это жизнь от первого лица, такая, какой мы ее ощущаем, со всеми нашими воспоминаниями, со всеми нашими представлениями. Часто пережитое противопоставляют мысленному, теоретическому, абстрактному. Но и само пережитое – всего лишь еще одна абстракция. Если бы мы не размышляли о пережитом, нам было бы нечего о нем сказать. Но тогда разве стоило бы оно переживаний?

Пережитое – это не жизнь, а наше осознание прожитой жизни и воспоминание о ней, память и след от жизни. «Жизнь так же тщетна, – говорил Шатобриан, – как отражение в зеркале памяти». Пережитое и есть это отражение, эта тщета.

Противоречие, возникающее не между двумя высказываниями, но между высказыванием (в качестве предложения) и этим же высказыванием (в качестве акта). В качестве иллюстрации часто приводят такой пример: «Я был на корабле, потерпевшем кораблекрушение. Никто не спасся». Само по себе это высказывание не противоречиво (нет ничего невозможного в том, что я мог погибнуть в кораблекрушении), однако произнесенное от первого лица оно становится противоречивым. Мой друг Люк Ферри часто упрекал меня в том, что я, как и всякий материалист, впадаю в противоречие именно этого вида, когда рассматриваю всякий свободный субъективизм как иллюзорный, хотя, казалось бы, обязан допустить его существование, если претендую на высказывание той или иной истины (например, что материализм истинен). Противоречие якобы возникает не между моими отдельными посылками, а между тем, что я делаю (действую как мыслящий субъект), и тем, что говорю (что мыслящий субъект есть иллюзия или пассивный результат внешнего детерминизма). Разумеется, я с этим решительно не согласен. Во-первых, потому, что идея истины не только не нуждается в идее свободы как в свободе воли, но и прямо исключает ее (истина как раз и есть то, что не выбирают). Во-вторых, потому, что субъект, на мой взгляд, даже иллюзорный (в той мере, в какой он мнит себя абсолютно свободным или прозрачным для себя самого), бесспорно, активен. Сказать «Я есть мое тело» или «Я есть моя биография» вовсе не значит сказать «Я пассивен» (потому что я детерминирован своим телом, своей биографией, своим подсознанием и т. д.). Как раз наоборот, это означает сказать прямо противоположное: если я есть мое тело, я не могу быть пассивно детерминированным им; я активен, если мое тело активно, если моя биография есть действие, и именно поэтому я всегда частично активен и никогда – целиком и полностью. Убедить Люка Ферри мне не удалось, как и ему не удалось переубедить меня, зато этот спор помог нам лучше понять друг друга, что, согласитесь, немало (см. «Мудрость новейшего времени», гл. 1 и Заключение).

«Объявляю заседание открытым». Если я председательствую на этом заседании, то мои слова означают, что оно началось. Такова перформативная речь (дискурс) – она сообщает бытие тому, о чем объявляет, ибо в данном случае говорить и делать значит одно и то же. Когда я говорю: «Клянусь в этом!», я действительно даю клятву, поскольку использованное мной выражение носит перформативный характер. Если же я говорю: «Он в этом поклялся», сам я ни в чем не клянусь: выражение не носит перформативного характера. Тем самым перформативное высказывание отличается от дескриптивного и нормативного. Оно не в такой степени подчинено требованию истинности, как второе, и требованию правильности, как третье, будучи зависимым скорее от возможности, связности, успешности, в свою очередь, определяемым контекстом и конкретными людьми. Если вы произнесете: «Объявляю заседание открытым», находясь в своей комнате в гордом одиночестве или даже на съезде, председательствовать на котором вас никто не уполномочил, то, вероятнее всего, никакое заседание после ваших слов не откроется. Перформативная речь является действием; ее определяет не столько истинность или ложность, сколько действенность и эффективность.

«– Знаешь, чем отличается оптимист от пессимиста?

– Чем?

– Пессимист это хорошо информированный оптимист».

Этот анекдот, пришедший к нам из Центральной Европы, сам по себе пессимистичен. Очевидно, потому он нас и веселит – мы видим в нем нечто вроде замкнутого круга, но и опровергнуть его логику не можем.

Так что же такое пессимизм? Стремление видеть вещи в наихудшем свете (pessimus): либо в силу убеждения, что зла на свете больше, чем добра, либо в силу уверенности, что все плохое станет еще хуже. В философском смысле пессимизм скорее относится к первой категории, поскольку рассматривает вещи в актуальном состоянии, а не в перспективе (в этом смысле Шопенгауэр является великим представителем философского пессимизма, как Лейбниц – оптимизма). В общепринятом смысле пессимизм скорее можно отнести ко второй категории, ибо он чаще выражает взгляд на будущее, полагая, что оно будет хуже настоящего. Судя по тому, что люди стареют и умирают, можно решить, что пессимисты правы (во всяком случае, относительно каждого отдельно взятого человека). Судя по тому, что существуют такие вещи, как прогресс и религия, можно решить, что правы оптимисты. Может, для окончательной победы над пессимизмом надо просто превратить прогресс в религию? Именно так рассуждали творцы многочисленных утопий и мессианских учений, которые начиная с XIX века без устали называют нам все новые и новые причины надеяться на лучшее. Увы! Пока они добились только одного: мы все меньше доверяем оптимистам.

Один из основополагающих аффектов, противоположный радости. Дать определение печали так же трудно, как дать определение радости. Печаль – это страдание, но страдание не тела, а души. Это нечто вроде утраты ощущения бытия, иссякания жизненной силы. Печаль сродни усталости, но нет такого отдыха, который избавил бы от печали. Неудовольствие, печаль «есть переход человека от большего совершенства к меньшему», пишет Спиноза («Этика», часть III, Определение аффектов, 3). Иными словами, это уменьшение способности человека действовать. Опечаленный человек как бы теряет частичку своего существования, понимает это, что и причиняет ему страдание. Но печаль отличается от горя своим непостоянством и подвижностью. Это не столько состояние, сколько переход, тогда как несчастье – это все-таки не переход, а состояние. Печали, как и радости, приходят и уходят. Несчастье остается надолго; несчастному человеку кажется, что он навсегда утратил способность радоваться. Несчастье – это продолжительная печаль. Печаль – преходящее несчастье.

Учение Пиррона, насколько мы в состоянии его реконструировать и при допущении, что речь идет именно об учении (Пиррон не оставил никаких письменных трудов и ничего не заявлял с абсолютной уверенностью). По уверению Аристокла (195), все вещи он считал «равно безразличными, несоизмеримыми, неразрешимыми». Поэтому следует «удерживаться от суждений, не склоняться ни на одну сторону и твердо стоять на том, что всякая вещь есть в той же мере и то, чем она не является, или что она и есть и не есть в одно и то же время, или что она и есть, и ее нет. Тех, кто согласится с этими положениями, поначалу ждет афазия, затем – атараксия» (Аристокл, цит. по: Евсевий, «Церковная история», XIX, 18; анализ см.: Марсель Конш, «Пиррон, или Видимость», 1994). Это философия молчания, которая, заявляя о себе, саморазрушается. Возможно, пирронизм является наиболее радикальной из всех мыслимых форм нигилизма. Но способен ли он существовать где-то еще, помимо мысли?