Чтение онлайн

Существует выражение «долг памяти». На столь высоком уровне обобщения оно не имеет четкого смысла. Память – это способность, а не добродетель; и то и другое вместе желательно использовать наилучшим образом, что подразумевает некую выборочность, а следовательно, забывание некоторых вещей. Память нуждается в забывании, иначе она не смогла бы быть полезной. Мы не виноваты, что забываем вещи, не стоящие того, чтобы о них помнить, и даже вещи, которые хорошо бы помнить, но забывание которых не связано с вопросами морали (например, номер своего банковского счета). Подлинный наш долг состоит не в том, чтобы помнить, а в том, чтобы захотеть вспомнить. Конечно, не обо всем на свете и не о разных пустяках, а о том, что мы должны другим: либо потому, что они оказали нам добро (благодарность), либо потому, что им плохо (сострадание, справедливость), либо потому, что им плохо из-за нас (раскаяние). Это наш долг, долг верности, но не долг памяти. Одновременно это единственный приемлемый способ оказать влияние на будущее. Иными словами, нельзя превращать прошлое в чистую доску.

Вера в такого Бога, который является всем сущим, или в сущее, которое является Богом. Таким образом, Бог предстает миром (стоики) или природой (Спиноза: «Deus sive Natura»), и другого Бога нет и быть не может. Отсюда понятно, почему пантеистов столь часто обвиняли в атеизме, хотя с тем же успехом пантеизм может быть и религией имманентности.

Иногда в истории философии различают пантеизм, утверждающий, что все сущее есть Бог, и панэнтеизм, согласно которому все сущее – в Боге. Именно последнее убеждение, по мнению Геру (191), разделял Спиноза. Подобный подход позволяет провести дистанцию между Богом, или субстанцией, с одной стороны, и его модусами, с другой – между природой порождающей, как иногда говорят, и природой порожденной. С точки зрения экономичности системы это выглядит разумным – Спиноза никогда не верил, что птицы или цветы суть Бог. Однако, если допустить, что эта дистанция как таковая существует только в Боге, если природу порождающую не связывает с природой порожденной никакая трансцендентность, тогда я не уверен, что подобное различение продолжает оставаться осмысленным. «Чем больше познаем мы единичные вещи, – пишет Спиноза, – тем больше мы познаем Бога» («Этика», часть V, теорема 24). Мне представляется, это нечто большее, чем панэнтеизм. Хотя подобный взгляд не отменяет предположения, что Бог и Природа суть одно: не только все сущее есть в Боге, но и Бог присутствует во всем сущем (потому что ничего иного нет). Если это не пантеизм, то что это?

Учение, согласно которому все сущее заключается в Боге, в то же время не будучи Богом. Тем самым отличается от пантеизма. В этом смысле можно говорить о панэнтеизме христианства, выводимом из сочинений апостола Павла («ибо мы Им [Богом] живем и движемся и существуем»; «Деяния…», 17, 28). Иногда аналогичные взгляды высказывает и Спиноза (см., например, Письмо 73 к Ольденбургу).

Второе название католицизма, поскольку католицизм признает авторитет и непогрешимость папы. Слово, изобретенное протестантами, само собой разумеется, несет уничижительный оттенок. Вместе с тем отсутствие папы – еще не гарантия против фанатизма.

Особенно яркий пример или модель, служащая эталоном мышления. Так понимали слово «парадигма» (paradeigma) Платон и Аристотель; сегодня это его значение используется в эпистемологии или истории науки. Парадигма – одно из основных понятий, используемых Томасом Куном (192) («Структура научных революций»). Это совокупность теорий, технических приемов, ценностей, проблем, метафор и т. п., которую в ту или иную эпоху разделяют представители той или иной научной дисциплины; это та «предметная матрица», которая позволяет им понимать друг друга и продвигаться вперед. Именно эту совокупность передают обычно студентам, благодаря чему они получают возможность приобщиться к современному им научному знанию, найти в науке свое место и плодотворно работать в ней. Нормальное состояние науки («нормальная наука», по выражению Куна) подразумевает господство парадигмы. Поле исследования, таким образом, обозначено вехами предыдущих открытий, а работающие в этом поле ученые придерживаются между собой определенного консенсуса. Они согласны друг с другом не только в признании ценности уже совершенных открытий, но и в том, что следует открывать дальше, какими методами и с какой целью. Напротив, научная революция знаменует собой период, в которой появляется новая парадигма, опровергающая предыдущую, предлагающая решение вопросов, прежде считавшихся не имеющими решения, некоторые вопросы отметающая и ставящая взамен их новые. Именно таков переход от классической (ньютоновской) механики к релятивистской физике (теории Эйнштейна и его последователей). Он сопровождается не только новыми решениями, но и новыми проблемами, трудностями и процедурами. Две соперничающие парадигмы, отмечает Кун, несоизмеримы, и переход от одной к другой возможен только путем глобальной конверсии, не сводимой к чисто рациональному продвижению вперед. Поэтому судить об одной теории в терминах парадигмы, к которой она не принадлежит, нельзя. Это, разумеется, не отменяет прогресса, но предостерегает против его понимания как линейного и непрерывного процесса. Научный прогресс ничем не напоминает плавное и неторопливое течение крупной реки.

Мысль, идущая вразрез с устоявшимся мнением или с самым мышлением.

Слово «парадокс» имеет два значения. В стремлении пойти против устоявшихся мнений (doxa) нет ничего предосудительного, что, конечно, не означает, будто парадокс всегда прав (есть истинные и ложные парадоксы). Это означает лишь, что есть люди, не желающие довольствоваться послушным повторением того, что говорят другие. Оскар Уайльд, например, сказал, что «природа подражает искусству». Это парадоксальное утверждение, ибо большинство людей полагают, что искусство подражает природе, но в нем содержится и здравое зерно, то есть мыcль о том, что наше видение природы, возможно, изменяется в зависимости от влияния изобразительного искусства («Вы замечали, – продолжает Уайльд, – что с некоторого времени картины природы стали напоминать полотна импрессионистов?»). Еще один пример – заявление Талейрана: «Не доверяйте первому побуждению, ибо оно самое лучшее». Снова парадокс (почему нельзя верить тому, что верно?), но и он наводит на размышление: если первое побуждение является хорошим с нравственной точки зрения, оно может оказаться очень вредным в другом отношении (например, в приложении к политике или дипломатии). Нетрудно заметить, что большинство парадоксов основаны на двойственном значении по меньшей мере одного из использованных слов, и высказывание, представляющееся абсурдным в соответствии с одним из них, в соответствии с другим обретает смысл и глубину. Но существуют и подлинные парадоксы, действительно идущие вразрез с господствующим мнением и при этом не прибегающие ни к какой игре на двойных смыслах. Спиноза, например, пишет, что мы желаем чего-то не потому, что считаем это добром, а напротив, считаем что-либо добром, потому что стремимся к этому («Этика», часть III, теорема 9, схолия). Но каждый из нас чувствует, что это совсем не так. Из чего нельзя вывести, что Спиноза ошибается, как нельзя утверждать и того, что он прав.

Термин «парадокс» имеет также и чисто логическое значение. Так называют мысль, противоречащую другой мысли, иначе говоря – противоречие или антиномию. Один из примеров принадлежит Расселу: идея множества всех множеств, не являющихся элементами самих себя, в классической теории множеств является парадоксом (потому что это множество содержит само себя как раз при условии, что оно не содержит само себя). Обычно принято думать, что парадокс, кроющийся в рамках данной теории, служит ее опровержению или по меньшей мере подразумевает коррекцию теории – именно это и произошло с теорией множеств после того, как Рассел сформулировал свой парадокс (отныне ее аксиоматика исключает случай, при котором множество может быть определено свойством не содержать само себя в качестве элемента). Из этого следует, что парадоксы помогают мысли двигаться вперед, – разумеется, когда они не сводятся к глупостям.

Невольно допущенная ошибка в умозаключении. Этим паралогизм отличается от софизма. Софизм сознательно вводит в заблуждение, паралогизм сам заблуждается. У Канта «паралогизмы чистого разума» являются диалектическими рассуждениями, относящимися к первой из трех «Идей разума» (душа, мир, Бог). Они суть иллюзии, в которые неизбежно впадает рациональная психология в своей претензии познать душу (как ноумен), тогда как мы не имеем о душе никакого опытного знания. Паралогизм в данном случае заключается в стремлении на основе чисто формального единства трансцендентального восприятия (единства «я мыслю») сделать вывод о его субстанциальном существовании в качестве субъекта (то есть души), о его простоте, личном характере и бессмертии. Это означает попытку обращаться с идеей как с объектом и совершить переход от мышления к существованию (аналогично онтологическому доказательству бытия Божия, которое столь же иллюзорно).

Не следует путать паранойю с бредом преследования, поскольку последний – лишь одна из ее форм.

Иногда параноик действительно опасается преследования, но чаще он сам выступает в роли преследователя, что, конечно, тоже всего лишь один из симптомов. Паранойя не является пороком – это либо психоз, либо тип личности. Следует ли считать ее формой безумия? Иногда дело действительно доходит до безумия, хотя нельзя сказать, что параноик полностью утрачивает разум. Он скорее пользуется разумом как инструментом агрессии, с одержимостью человека, утратившего чувство меры. По словам Крепелина (193), паранойя «характеризуется медленным и скрытым развитием устойчивой бредовой системы, не поддающейся переубеждению, а также сохранением абсолютной ясности ума и упорядоченности мысли, желаний и действий». Гипертрофированное сознание своего «я», придание чрезмерного значения логике, бред преследования или бред толкования, недоверие к окружающим, непреклонность, пониженная способность к адаптации – вот признаки паранойи. Чаще она наблюдается у мужчин, чем у женщин, и в этом одно из отличий, правда не единственное, паранойи от истерии, которая, напротив, чаще поражает женщин. Если рассматривать первое и второе не как патологические состояния, а как типы личности, то они предстают чем-то вроде противоположных полюсов: истерик живет только для других, точнее говоря, ради себя в глазах других; параноик – ради себя и против других. Истерик легко внушаем, умеет расположить к себе, мало заботится о логике и жаждет любви. Параноик несгибаем, подозрителен, обожает резонерствовать и жаждет власти. Первый живет ради того, чтобы нравиться; он актер или гистрион. Второй живет, чтобы помыкать другими; это мелкий начальник или тиран. Первый множит знаки, второй – их интерпретацию. Первый мечтает превратить свою жизнь в произведение искусства, второй – в философскую систему. «С некоторой натяжкой можно сказать, – пишет Фрейд, – что истерия это деформированное произведение искусства, невроз навязчивых состояний – деформированная религия, а параноидальный бред – деформированная философская система» («Тотем и табу», II). Конечно, ни искусство, ни философия ни в чем не виноваты, хотя им следует порекомендовать проявлять больше бдительности против эстетства и внимательнее приглядываться к новым философским системам.

Обязательство, которое человек берет на себя не будучи уверенным в исходе дела (например, на скачках) и которое в зависимости от этого исхода оборачивается выигрышем или проигрышем. Наибольшей известностью в философии пользуется пари Паскаля, который стремился убедить неверующих сделать ставку – ибо все мы «вовлечены в игру» – на то, что Бог существует: «Если вы выигрываете, то выигрываете все; а если теряете, не теряете ничего; делайте же вашу ставку скорее» («Мысли», 418–233). Это подтверждает и математический расчет. Разрыв между ставкой и выигрышем должен быть пропорционален вероятности выигрыша. Именно это называют математическим ожиданием – соотношение между выигрышем и ставкой, помноженное на вероятность выигрыша (пари разумно, если это соотношение не меньше 1). Неважно, орлом или решкой упадет монета, нет смысла заключать пари, если сумма выигрыша хотя бы в два раза не превышает ставки. Если она больше, тогда глупо воздерживаться от заключения пари. Если бросок всего один (при игре в кости традиционным кубиком с шестью гранями), соглашаться на пари стоит только в том случае, если сумма выигрыша вшестеро превышает ставку (поскольку вероятность выигрыша составляет один к шести). Если она больше, опять-таки глупо отказываться от ставки. Но если выигрыш обозначен как бесконечный («бесконечность бесконечно счастливой жизни») при конечной ставке (ведь речь идет всего лишь о нашей земной жизни, которую в любом случае у нас никто не отнимет, разве что она станет еще лучше) и конечном риске («случайный выигрыш против конечного числа случайных проигрышей»), тогда заключение пари действительно выглядит разумным шагом: «Там, где имеется бесконечность, но нет бесконечности случайных проигрышей против бесконечности выигрышей, раздумывать нечего: надо ставить на кон все» (там же).

Нетрудно заметить, что это пари ни в коем случае не может служить доказательством существования Бога. Оно говорит лишь о том, что нам выгодно в него верить (истинная вера дается лишь благодатью, а пари в духе Паскаля обращено как раз к неверующим). Остается вопрос: должна ли мысль подчиняться корысти? Лично я думаю, что не должна. Сколько вам надо заплатить, чтобы вы стали расистом? А чтобы вы согласились, что несправедливость – это хорошо? Что Земля неподвижна? Что два плюс два равно пяти? Свободному уму бесконечности выигрыша при полном отсутствии риска все равно мало. Поэтому аргументация этого знаменитого и чрезвычайно умного пари способна убедить лишь тех, кто готов свою жизнь, свой разум и свою свободу разыграть в кости, точнее говоря, тех, кто готов подчинить свою мысль корыстным соображениям. На самом деле таких не так много, как кажется. И пари Паскаля, по-своему гениальное, мало кого убедило. Истинно верующий человек в нем не нуждается, мало того, он сочтет его оскорбительным. Но и неверующий не примет его доводов, если только не обладает продажной душой. Ведь это то же самое, что голосовать на выборах за того, кто больше заплатит. То же самое, что выступать на научном совещании, стремясь угодить тому, кто обещал вам премию или тепленькое местечко. Паскаль слишком презирал род людской. Его пари убедительно для крупье, да и то лишь для продажного крупье, да еще, пожалуй, для кассового аппарата.

Аргумент, традиционно выдвигаемый против фатализма, в частности фатализма стоиков. Если все предопределено и предрешено судьбой, зачем давать себе труд действовать и вообще предпринимать что бы то ни было? Если, например, в «книге судеб» записано, что я сдам экзамен на «отлично», зачем к нему готовиться? И тем более зачем, если там же записано, что я провалюсь? Следовательно, в каждом из двух случаев, а третьего не дано, подготовка к экзамену не имеет смысла. Разумеется, это утверждение нелепо. То, что стоики называли роком, есть не то или иное изолированное событие (например, результат сдачи экзамена), но цепочка причин и событий (каждое событие в котором «со-фатально», как говорил Хрисипп, другим событиям, например усердие ученика – его успеху или неуспеху на экзамене). Цицерон приводит другой пример. «Можешь звать врача, а можешь и не звать – ты все равно поправишься». Значит, гласит пассивный аргумент, бесполезно обращаться к помощи врача и следовать его советам. «Это софизм, – поясняет Цицерон, – потому что твоя судьба в равной мере зависит от того, вызовешь ли ты врача и поправишься ли. Хрисипп называет такие вещи “со-фатальными”» («О судьбе», XIII, 30). Реальность можно или принимать целиком, или не принимать вовсе, но независимо от того, какой путь ты предпочтешь, он будет частью реальности.