Чтение онлайн

По мнению Хайдеггера и Сартра, ничто приоткрывается в опыте страха: либо потому, что бытие на заднем плане всегда имеет небытие (поскольку сущее не равнозначно бытию, а в бытии нет ничего от сущего) и фактичность (все, что есть, могло бы и не быть), либо потому, что сознание, одновременно являющееся не тем, что оно есть, и тем, чем оно не является, обладает способностью обращать нечто в ничто, вернее, оно и есть эта способность. Следовательно, мы в очередной раз сталкиваемся с констатацией того факта, что ничто существует только для человека; человек есть то самое существо, через которое ничто приходит в мир. В этом смысле ничто – не столько то, чего нет, сколько то, чего больше нет, или еще нет, или нет в завершенном виде. Это пустой коррелят сознания, благодаря которому оно высвобождается из плена своих объектов и своего бытия; это результат его способности обратиться в небытие, рассматривать которую как абсолютную реальность было бы ошибкой. «В светлой ночи Небытия тревоги, – пишет Хайдеггер, – виднеется наконец первоначальное проявление бытия как такового, а именно сознание того, что есть Бытие, а не Ничто. Небытие есть то условие, благодаря которому возможно проявление бытия как такового в реальности человеческого мира (Dasein – “здесь-бытия”). Небытие не просто образует прямо противоположный концепт бытия; нет, сама сущность бытия исходно содержит небытие. Именно в бытии сущего образуется небытийность небытия» («Что такое метафизика?»). В результате человек из «пастыря бытия», как называет его Хайдеггер, превращается в «сторожа небытия». Бергсон, ау! Где ты? Они, кажется, окончательно спятили…

Учение, утверждающее, что общие идеи существуют только в виде слов, которые их обозначают. Это значит, что существуют только индивидуумы, что обобщения (универсалии, как их называли в средние века) существуют только в языке и благодаря языку. Таким образом, номинализм противостоит реализму (в смысле реализма идей, свойственного, к примеру, Платону или Гильому де Шампо (177)), причем это противостояние прослеживается начиная с античности. «Лошадь я вижу, – говорит Антисфен (178), – а вот лошадности не вижу». Номинализм отличается также от концептуализма, согласно которому общие идеи существуют только у нас в уме, однако не сводимы к простым знакам, используемым для их обозначения. Впрочем, различие между номинализмом и концептуализмом носит не столь принципиальный характер: оба учения утверждают исключительное существование индивидуумов, во всяком случае вне человеческого разума. Именно поэтому граница между первым и вторым часто выглядит размытой (в частности, специалисты до сих пор не пришли к единому мнению относительно Уильяма Оккама – отнести ли его к номиналистам или к концептуалистам); при этом и первое и второе решительно противостоят реализму идей.

В XI веке идеи номинализма высказал Росцелин (179), в XIV – Уильям Оккам (180), позже их придерживались Гоббс (181), Юм и Кондильяк, а сегодня разделяют большинство эмпириков. Если идеи не существуют сами по себе, значит, познание возможно только через опыт и даже сама логика есть не более чем удачно сконструированный язык (логика упорядочивает идеи только потому, что в первую очередь упорядочивает знаки). С номинализмом, правда в иной проблематике, смыкается и материализм. Если все существующее есть материя, значит, идеи не могут существовать сами по себе; они существуют только в мозгу и образуются посредством указывающих на них знаков. С этой точки зрения материализм являет собой радикальный монистический номинализм: существуют только индивидуумы, и все они – материальны.

На латыни norma означает «наугольник». Норма, поясняет Кангилем (182), это «то, с помощью чего выпрямляют, распрямляют, выравнивают» («Норма и патология»). Норма указывает на то, каким что должно быть, и позволяет судить, так ли это на самом деле.

Слово «норма» может служить синонимом слов «правило», «идеал», «ценность». Если попытаться придать этому понятию более строгий смысл, то следует выделить его обобщающий характер. Норма – это общий род, отдельными видами которого являются правила, идеалы и ценности. По этой причине слово «норма» выглядит достаточно расплывчато, что, с одной стороны, делает его весьма удобным, а с другой – создает определенные трудности. Выигрывая в широте значения, термин с необходимостью утрачивает строгость толкования.

Соответствующий норме, но такой норме, которая устанавливается фактически. Чаще всего понятие нормы применяется как выражение средней величины («средний рост») или по отношению к здоровью (норма как состояние, противоположное патологии). За понятием нормы стоит стремление возвести факт в ранг ценности, статистику – в ранг оценки, средний показатель – в идеал. Именно это и отталкивает нас в понятии нормы, хотя вовсе обойтись без него нельзя. «Если существуют биологические нормы, – пишет Жорж Кангилем, – то лишь потому, что жизнь, являя собой не только подчинение среде, но и установление своей собственной среды, утверждает ценности, имеющие значение не только для среды, но и для самого организма. Мы называем это явление биологической нормативностью» («Норма и патология», Выводы). Это объясняет, почему здоровье, являясь фактом или соотношением фактов, в то же время выступает в качестве идеала.

Устанавливающий норму, вытекающий из нормы или подразумевающий норму; выносящий оценочное суждение или зависящий от него. Нормативная точка зрения обычно противостоит дескриптивной, или описательной, точке зрения, довольствующейся установлением фактов, а также экспликативной (разъяснительной) точке зрения, включающей объяснение причин. Различие между тремя указанными подходами иногда выглядит достаточно размытым. Если я говорю про кого-либо: «Он дурак», ясно, что мое суждение носит оценочный характер. Но оно точно так же может быть простой констатацией факта (указанный дурак как часть реальной действительности) или объяснением определенного типа поведения. Политкорректность жаждет объявить запрет на подобные суждения, содержащие отрицательную оценку («Нас уже приучили говорить не “слепой”, а “слабовидящий”, – отмечает юморист. – Скоро вместо “идиот” мы будет говорить “слабопонимающий”»). Однако это стремление, при всей своей претензии остаться в строгих рамках дескриптивного подхода, на самом деле нормативно: его сторонникам очень хочется, чтобы равенство людей в правах и достоинстве неизбежно влекло бы за собой и фактическое их равенство, равенство в способностях, что абсурдно. Они якобы запрещают людям выносить оценочные суждения, строго осуждая тех, кто рискнет их ослушаться. На самом деле они уже вынесли свои собственные оценки – всем сразу и раз и навсегда. Политкорректность есть не более чем нормативный предрассудок.

Ощущение отсутствия прошлого в том виде, в каком оно было. Ностальгия отличается от сожаления (вызванного отсутствием того, чего не было); противостоит благодарности (признательной памяти о том, что было, ощущаемой в настоящем радости от прошлого) и надежде (как недостатку желаемого будущего, как ожиданию того, что еще может случиться).

Я склоняюсь к мысли, что из четырех перечисленных чувств первичным является именно ностальгия; надежда, в частности, как воображаемое средство от огорчения выражает всего лишь предвидение ностальгии. Очень полезно в этой связи перечитать Платона и бл. Августина, попытавшись взглянуть на них глазами Фрейда. Нелишне перечитать и Эпикура, чтобы убедиться, что подлинным средством против ностальгии может служить только благодарность.

Если даже честь изобретения этого термина и не принадлежит Канту (Платон использовал слово noumena для обозначений Идей), сегодня он почти всегда связывается для нас именно с его философским учением. Что же такое ноумен? Объект, являющийся объектом только для разума (по-гречески nous); объект, не имеющий видимых проявлений (в отличие от феномена); объект, не данный нам ни в опыте, ни интуитивно (поскольку наша интуиция имеет чувственную природу); объект, который мы не можем познать, но который можем осмыслить. Является ли ноумен вещью в себе? Скорее это способ представления вещи в себе – в той мере, в какой вещь в себе является сущностью, постигаемой чисто умственным путем (чего концепт вещи в себе не подразумевает с необходимостью) – или объект умственной интуиции, будь мы на нее способны. Кант признает, что ноумен – проблематичный концепт, поскольку его природа выходит за рамки нашего познания. Однако он решает эту проблему (хотя и жертвуя догмой), вставая на идеалистические позиции и смыкаясь с Платоном.

Человеческие действия, особенно широко распространенные, рассматриваемые как объект познания или оценки. Разумеется, лучше познавать, чем судить. Вот почему в великих моралистах так мало морализаторства.

Обладать чем-то значит иметь это в своем фактическом распоряжении, пользоваться этим. Обладание есть факт, что и отличает его от собственности, т. е. права.

Ложь, произносимая с целью ввести в заблуждение (но не в качестве иносказания или иронии) и с полным осознанием, что произносимое – ложно. Всякий обман предполагает знание истины или хотя бы содержит идею истины. Тем самым он опровергает извиняющую его софистику. Парадокс лжеца (Лжеца парадокс) с достаточной степенью ясности показывает, что обман возможен лишь как исключение, подтверждающее нарушаемое им правило (по выражению Спинозы, «норму данной истинной идеи»). Тем хуже для обманщиков и софистов.

Одновременная смена собственности и собственника, чаще всего в форме взаимной уступки: то, что прежде принадлежало одному, отныне принадлежит другому, и наоборот. Этнология, трактуя это слово в его расширительном значении, различает три основных вида обмена: обмен имуществом (бартер или торговля); знаками (речь); женщинами (брачный союз). Последний вид обмена для нас выглядит шокирующе (поскольку его участники обмениваются не объектами, а субъектами) и демонстрирует тенденцию к исчезновению: женщинами больше не обмениваются; мужчины и женщины отдаются друг другу или предоставляют друг друга во взаимное пользование, но никто никем не владеет и не может владеть. Это способ освобождения пары «мужчина-женщина» от отношений купли-продажи и, возможно, единственно осуществимая форма коммунизма, достигаемая не путем обобществления собственности, что являет собой коллективизм, а путем ликвидации собственности. Вот почему любовь и уважение, пока они есть, являют собой единственно возможный в реальности вид утопии.