Чтение онлайн

Так думал я, когда всё смешалось в доме Соровских. Я по природе своей очень сильно не люблю, когда в доме что-то мешается, и у меня условный рефлекс: уходить от трудностей в библиотеку. Тут у меня возник конфликт установок, поскольку любимая библиотека находилась, собственно, в доме Соровских. Поэтому я и ушёл оттуда в другую, не столь любимую, а всё ж таки библиотеку — в академическую. Стоял там, держа книгу в руках, в глубокой задумчивости, когда подошёл ко мне помощник библиотекаря некто Дмитриев, Порфирий Петрович, и рассказал этакую пакость, окончательно осложнив настроение, и без того небезупречное.

— Вы, Александр Николаевич, знакомы с господином Жидким, полагаю?

— Не припомню таких знакомств, господин Дмитриев. Все достойные господа, которым я имел честь быть представленным, обладали и обладают весьма твёрдой консистенцией. Если же вы намекаете на то, чтобы после работы пойти в кабак, если это такой эвфемизм — «познакомиться с господином Жидким» — то, знаете ли, мне нужно подумать. Положение моё сейчас настолько тяжёлое, что я готов ваше предложение рассмотреть всерьёз.

— Это фамилия такая. Фадей Фадеевич Жидкий, судебный обвинитель.

— А. Полагаю, догадался, о ком вы. С лица зелёный такой?

— Да-да-да, такой он и есть.

— Видал издалека, имел несчастье слушать его излияния по одному ничтожному поводу. Что сказать… Видно, что человек всей душой вкладывается, да в какую-то чушь, не заслуживающую внимания. Как будто искал всю жизнь некоей цели, Миссии с большой буквы, но в какой-то момент спохватился, что годочков уже за сорок, а кем хочет стать, когда вырастет, всё ещё не понятно. Расстроился, запил горькую, а потом, придя в себя, вцепился в ту ерунду, что подвернулась, и назначил её своей миссией. И понимает же в глубине души, что червяк, что в навозе ковыряется безо всякого толку, а открыто об этом сказать не может, ибо вся жизнь разрушится. Тычут его носом в сей неприглядный факт, а он лишь крысится и кусается погаными зубами, что потом прививаться приходится. Жалкий человек, жалко его. Все мы — заключённые в тюрьме, построенной собственным разумом. Но даже будучи в заключении, вести себя можно в высшей степени достойно, совершенно не обязательно доносить на товарищей по камере, выслуживаться перед администрацией, и уж совсем нет никакой необходимости творить непотребства у параши, будучи пусть даже и в активной позиции… Впрочем, я, кажется, увлёкся, как мне это свойственно; вы о чём сказать-то хотели?

— Да вы, Александр Николаевич, так хорошо этого Жидкого описали, что даже мне всплакнуть захотелось, поскольку частично узнал себя в вашем описании. Но до дела это не относится, вы правы. А суть в том, что вчера вечером означенный господин без предупреждения ко мне в гости нагрянул.

— Примите мои искренние соболезнования.

— Благодарю, принимаю. Если вкратце, то вы ему на хвост наступили, и он понимает, что наступили именно вы. Узнал, что я на вас зубы обломал, и пришёл консультироваться.

— Вы его проконсультировали, разумеется?

— Ну, разумеется. Дал понять, чтобы стоял до конца на своём, не отступался, и тогда его ждёт такой же светлый финал, как меня. Я вот, земную жизнь пройдя до половины, оказался помощником библиотекаря со смехотворным жалованьем. Полагаю, академии ещё и дворник не повредит.

— Тут вы правы, я сегодня утром заметил — грязно на территории, и листья эти, пожухлые, в кашу растоптанные… Оно бы прилично, когда золотая сухая осень, а когда вот такое, с сыростью — лучше уж честная серость брусчатки.

— Всё, что я сказать хотел — так это предупредить. Мешаться в эти дела я не стану, но вы в виду имейте. Жидкий — въедливый, он просто так руки не умоет. Всё раскопает, что можно и нельзя, и только тогда остановится, когда помрёт. Ну, или, до центра Земли дорывшись, убедится, что нет там ничего по его части, и тогда… Ну, тогда, наверное, от расстройства всё равно помрёт.

— Спасибо вам большое, Порфирий Петрович, я буду глубоко иметь в виду эту ситуацию. А теперь, не соблаговолите ли вы проводить меня к вашему непосредственному начальству, ибо есть у меня некоторые пусть и праздные, а всё ж таки бесконечно важные для меня вопросы.

Янина Лобзиковна сидела в глубине библиотечного зала не сказать, чтобы в личном кабинете, а просто за рабочим столом, заваленным книгами. На немногих свободных местах, а также на самих книгах стояли картотечные ящики. Госпожа библиотекарь с головой ушла в работу.

— Доброго счастья, уважаемая, — привлёк я к себе внимание. — Рассудите нас, пожалуйста.

— Кого это — вас? Здравствуйте, — удивилась Янина Лобзиковна, поскольку стоял я перед нею в одиночестве.

— Во мне сейчас два голоса спорят. Их и требуется рассудить. Один голос кричит: «Иди к врачу, зрение проверь!», а другой говорит ему в ответ: «Всё у тебя хорошо со зрением, это объективная реальность нам что-то странное показывает». Ежели по существу, то набрёл я в вашем великолепном царстве-государстве на одну весьма обширную полочку, целиком заставленную книгами вот такого типа. — Я показал глянцевую обложку романа Александра Бушкова «Охота на Пиранью». — Оформление чудное, диковинное, печать не наша, бумага странная, не говоря уж о том, что словеса внутри вовсе загадочные. Вертолёт там какой-то, другое всякое… А уж безнравственность-то…

— Ох, вы не знаете? — удивилась Янина Лобзиковна. — Да это же очень известный случай был лет пять назад.

— Я, понимаете ли, тогда в деревне жил…

— Да охотно понимаю, рассказываю. Жил в городе господин Кружалин, купец и известный меценат, много и для нашей академии сделал, очень он ей симпатизировал. А когда преставился, наследники у него в библиотеке обнаружили множество книг и, согласно завещанию, все их передали нам. В их числе обнаружились и вот эти… Вышло так, что господин Кружалин из иных миров книги брал.

— Разве же это разрешено? Не говоря о том, чтобы возможно…

— Как вам сказать… Возможность, говорят, есть. Волшебство это сложное, и все упоминания о нём изъяты и запрещены, даже говорить о нём не желательно. Однако прямого запрета на само волшебство не существует. Комиссия, конечно, была, все книги тщательно изучили. Студенты до них допускаются — только с седьмого курсу, по направлению от преподавателя. Некоторые работы пишут по иным мирам, им нужно.

— Так-таки никакие студенты не допускаются до седьмого курса?

— Н-нет…

— Да ладно вам. Мы с ней в одном доме живём, я не наврежу.

— Ну, вы же понимаете, что дочка ректора…

— О, я понимаю вас великолепнейшим образом. Значит, все эти книги она перечитала на первом курсе?

— Не то чтобы все. Подобные той, что вы в руке держите, её не интересовали. Больше про любовь…

— Очень интересно всё это, Янина Лобзиковна. Спасибо вам огромное за разъяснения. Почитаю, с вашего позволения, иномирную литературу, до сих пор такого в руки не попадалось.

— Пожалуйста-пожалуйста, там, знаете, и диванчик имеется.

— Найду!

Я вернулся к иномирной полке, вернул «Пиранью» и взял нечто более близкое к моим интересам. Уселся на диванчик, открыл книжку, полюбовался фиолетовыми штампами на форзаце. Их было два: один — обычный, библиотечный, которыми были проштампованы все книги без исключения, а второй — посерьёзнее. Он гласил: «Данный мат?рiалъ (кнiга) произв?дёнъ носит?л?мъ знанiй, морал?й и ц?нност?й инаго мира и не мож?тъ считаться лит?ратурой. Чт?нiя допустимо исключит?льно въ ознакомит?льныхъ ц?ляхъ».