Чтение онлайн

— Что-о-о?!

— Я ведь вызываемая сторона? Значит, после того, как будет вызов, выбор оружия за мной. Магия. Ма-ги-я.

— Это подло с вашей стороны! Вы ведь знаете, что мне нельзя, что меня сошлют на каторгу!

— Не сошлют. Мы поединок в палате устроим, у вас же разрешение.

— Да помилосердствуйте, это уж софистика какая-то.

— С вашим-то талантливым юристом — выкрутитесь! А перед тем как друг друга убить — сделаемте с вами доброе дело. Леонид, посвятите господина Серебрякова в нюансы.

Леонид сунул в руки Вадиму Игоревичу бутылку бальзама. Тот посмотрел на этикетку и почему-то молча сел на свободный стул. Сообразительный официант немедленно поставил перед ним кружку с лимонадом, да и остальным подсвежил сноровисто.

— Рекомендую накапать, — сказал Леонид. — Лично я так и поступаю. А вот эта картошечка, вот-вот, красненькая, она теплая же ещё — вы пробуйте! Уверяю, всю жизнь вспоминать станете.

Серебряков выпил, вытер усы (Боря с завистью на это дело посмотрел), похрустел картошкой и сказал: «Хм!»

— Дело — тьфу, — орал ему тем временем в ухо Леонид. — Там гражданин один — с повозки брякнулся, да так неудачно, что череп проломил о бордюрку. Ему маг черепушку-то подлатал, но в мозг лезть не сумел. Лежит, вообразите, в больнице, формально живой, а ладу добиться не могут. Жена, детишки мелкие рыдают. А толку? Скажите мне, что толку, а? Нуль! Я и подумал. Это ведь гораздо проще, нежели со Старцевым должно быть. Внешние повреждения! Да мы их на раз — тьфу, и всё тут!

— Ну так и зачем же вам я? Если менталку править не надо.

— Для связи, — напомнил я.

— Верное дело… Что ж… — Серебряков выхлебал кружку и вдруг сверкнул глазами. — Это что же, выходит, мы с вами можем спасать жизни? Десятки, сотни жизней? Когда все отступаются, когда нет надежды, мы и только мы в состоянии прийти и обратить ситуацию во благо?!

— За нас! — решительно поднялся я.

— Погодите, Александр Николаевич! То есть, все здесь присутствующие хотят мне сказать, что, убив вас на дуэли, я уничтожу и надежды всех этих людей?!

— Да бес с ними, в самом деле! Лучше убить одного негодяя, чем спасти сотню честных людей.

— Какой же вы негодяй, Александр Николаевич?

— Так не будь я негодяем — вы бы меня и вызывать не стали.

— Простите, я вас пока ещё никуда не вызывал!

— А собирались, мы всё слышали, — вредным голосом сказала Анна Савельевна. — Вообще, до крайности некрасиво с вашей стороны. У человека и так горе, женитьба дамокловым мечом повисла, а вы ещё со своими дуэлями… Что за чушь! В этом все мужчины.

— Горе?

— Да уж, не радуюсь, как видите, в пляс не пускаюсь.

— Но зачем же вы, в таком случае?..

— Я, Вадим Игоревич, вообще ничегошеньки в этой ситуации не сделал. Я переживаю сейчас сильнейший посттравматический шок. Усугубленный общей ситуацией стресса на работе и в жизни.

— Если хотите моё мнение — вы сами виноваты, господин Серебряков, — сказал Леонид, тщательно отмеряя капли. — Вам нужно было быть напористей. Если дама выказывает сомнения, нужно вдвое больше решительности. Решительным нужно быть за двоих, это же элементарная арифметика. Борис! Поддержите меня.

— А что я? — покраснел Борис. — Я ничего такого…

— Ох, Борис-Борис, да на что же вы тратите свои студенческие годы? Они ведь бывают только один раз в жизни!

— Что заставило Татьяну так решить? — недоумевал Серебряков.

— Да боится она, ну что тут непонятного! — вспылил я. — Человек! или как вас там… Ещё лимонаду. Всем лимонаду!

— Сию минуту-с…

— Меня боится?!

— Перемен она боится! Замуж выйти — это ж не волосы перекрасить в красный. И не платье выбрать. Это серьёзное решение.

— Протестую! Вы недооцениваете выбор платья!

— Анна Савельевна, я вас умоляю, вы рассуждаете как женщина.

— Коей Татьяна и является.

— Убит! — поднял я руки. — Крыть нечем.

— За женскую мудрость! — провозгласил Леонид.

— До дна, — кивнул я.

И пили мы до дна. И вновь появились на столе полные кружки. И дивен был сей лимонад, немало способствуя душевной и велемудрой беседе.

— Вот я и кукую меж двух огней. Мне бы и с Татьяной ссориться не хотелось, и Вадима Игоревича я всем сердцем, как родного полюбить успел.

— Александр Николаевич, я… Тронут. Искренне…

— Тронут он! А вот ушёл бы — и уже бы всё решено было, и уже бы стрелялись. Как со мной!

— Никогда я с тобой, Порфирий, не стрелялся.

— Еще бы! Кто мы такие, чтобы в господ стрелять. Я к тому, что жизнь ты мне сломал! Хоть бы поговорил сперва, разобрался…

— Не в чем там было разбираться! Ты друга моего обидел!

— Которого ты только что едва к барьеру не позвал.

— Ты мою невесту оскорбил!

— Которая за твоего друга замуж собралась!

— Это уже вовсе никакого значения не имеет! Неприятен ты мне Порфирий, разлюбил я тебя!

— Оно конечно! Дух свинье не товарищ!

— Ты хотел сказать — «гусь», полагаю?

— От такого слышу!

Тут Боря, пребывавший в задумчивости, встрепенулся, встал, поднял кружку и громким голосом перекрыл зачавшийся спор:

— Между прочим, спиритуалистическая магия даже сегодня стоит особняком по отношению ко всем прочим. Только наше искусство по-настоящему способно преодолеть границу между миром живых и миром мертвых, границу, которая всем представляется глухой каменной стеной. Мы — те, кто дарит надежду и утешение, мы — носители поистине великого знания. Без нас религия давно бы уже превратилась в докучную забаву, навроде философии. Некроманты не стояли с нами даже рядом, чего стоят эти отвратительные игрища с плотью, когда нет власти над духом! Дух в основе всего, дух — первичен, материя же вовсе не обязательна. Я однажды целую неделю провёл без сна и еды и доказал! Вам нечем опровергнуть. Все вы можете тыкать в меня пальцем, а я — решительно отрицаю! И провозглашаю. За спиритуализм!

Потрясённые и раздавленные, мы выпили за спиритуализм. Боря опростал целую кружку единым махом, в процессе едва не упал, но Леонид поддержал его. После этого, с чувством выполненного долга, Боря сел, положил на стол руки, на них возложил свою буйную голову и предался сну.

— Так о чём это мы? — посмотрел на Порфирия Петровича Вадим Игоревич. — Гусь вроде был какой-то…

— Гусь — был. Помню, как ты меня тогда на Рождество с улицы домой привёл. А на столе — гусь этот… Жирный, собака. И вкусный, как сволочь. Как меня с него рвало тогда, после голодухи, аж плакал с досады! Ч-чёрт, ты глянь, и сейчас наворачиваются.