Чтение онлайн

Крики их полны тоской…

— Ди-и-и-иль! — Со стоном сим я вынырнул из пучины тяжёлого лимонадного сна. — Я таки тебя стукну!

— Извини, — тут же перешла на прозу моя фамильярка. — Но я целую неделю пела тебе «Калинку-малинку», ты говорил, что тебе нравится, но вставал при этом поздно и опаздывал на службу. Я чувствовала, что плохо исполняю свои обязанности. А когда песня тебя злит, ты сразу встаёшь.

— Не всё то, что сразу встаёт, благо есть для нас… А это ещё что за новости?

Приподнявшись и повернув голову, я обнаружил, что вторая половина кровати занята. Существо женского пола, свернувшись калачиком и очевидно испытывая неудобства от утренней прохлады, спало самым наглым образом. Я потыкал существо в спину пальцем. Оно в ответ с ворчанием лягнуло меня в бок пяткой.

— Ау! — повысил я голос. — Уважаемая! Не соблаговолите ли поделиться, какого рожна вы тут делаете?

— Ну что?! — плаксивым голосом сказала Даринка, подняв голову и посмотрев на меня через сетку перепутавшихся волос. — Мне тётя Таня спать не даёт!

— Зачем?

— А она всю ночь ворочается, бормочет чего-то, вскрикивает. Я к тебе ушла.

— То есть, дверь открыта была?

— У.

— Н-да. Никогда больше не буду пить лимонад.

— Я люблю лимонад! Он вкусный.

— Я тоже люблю. Но лучше буду любить на расстоянии. Так безопаснее.

Даринка молча шлёпнулась обратно на подушку. Я прикрыл её одеялом, зевнул и встал. Здравствуй, утро!

Утро ответило мне мрачным зырком через окно. Серость, серость, серость… Хоть бы уж снег выпал, что ли. А снег, в сущности, тоже дрянь, да ещё и холодная. И чего это я такой злой и недовольный с утра? А, это из-за вечера. Ну да, всё логично, всё закономерно. Как это там Леонид вчера говорил? Если дама проявляет нерешительность, то мужчина должен быть решителен вдвойне. То же самое и с хорошим настроением. Его нам отмеряется строго определённое количество. Потратил вечером двойную норму — на следующий день будешь расплачиваться.

— Тяжело-то как жить, Диль, ты даже не представляешь…

— Да, я вовсе не представляю, как это — жить. Могу я чем-то облегчить твои страдания?

— Да как ты их облегчишь… Никак ты их не облегчишь. Сейчас, как это говорится в народе, кофейку бахну и норм. А насчёт будильника — давай уже остановимся на какой-нибудь мелодии без слов. В принципе, сгодятся и холодные волны, только ты их исполни так, знаешь, во-первых, нежно и переливчато, а во-вторых, лишь обозначая мотив. Сумеешь?

— На-на, на-на-на, на-на-на…

— Очень, очень хорошо. Вот прямо то, что нужно. Спасибо тебе, Диль, идем зав…

И тут я увидел воочию, что бывает, когда ты не идешь к завтраку. Дверь распахнулась, и завтрак пришёл ко мне. Целый поднос. С нарезанным хлебом, маслёнкой, вазочкой с вареньем, тремя варёными яйцами, солонкой, чашкой, молочником и, разумеется, кофейником.

— Я люблю тебя! — вырвалось у меня по отношению к кофейнику.

Дрогнул поднос. А дрогнув — низринулся к полу, стремительно набирая скорость, сообразно с до тошноты непоколебимым ускорением свободного падения. Гравитация! Все мы — игрушки в твоих руках, мнящие о себе неоправданно много.

Удар, грохот, звон, кофе рекой по полу, молочная река впадает в него, плывет по всему этому буйству айсбергом кусочек масла, мокнут и погибают безвозвратно ломти хлеба…

Но моё воображение не успело дорисовать апокалиптическую картину. Диль оказалась быстрее. Она столь ловко поймала поднос, что не пролилось ни капли. Только вот одно яйцо скатилось и полетело на пол, но его поймал енот.

— Я думала, ты ещё спишь, — пролепетала бледная Танька. — Прости, я не готова тебе ответить прямо сейчас, я никогда вот так… И в таком виде!

Она была в халате, я — в пижаме. Диль поставила поднос на стол. Енот на задних лапах подошёл ко мне и протянул яйцо. Я молча принял подношение, понимая, что ситуация доходит до точки не то что кипения — она уже до точки взрыва дошла.

— Татьяна… что с тобой случилось?

— А я… А что со мной?

— Вот и мне интересно. Вечер я помню смутно, уставший был, но, кажется, ты мне яичницу жарила с колбасками. Теперь вот завтрак аж в комнату доставляешь. Почто? Ты ведь гордая и независимая.

Танька пылко покраснела и захлопнула дверь. Шаги ушуршали вдаль.

— Диль! — повернулся я к фамильярке. — Ты хотя бы понимаешь что-нибудь?

Диль, как выяснилось, понимала многое. Она вчера весь день дома обитала и от нечего делать всё подслушивала и подсматривала.

— Татьяна вчера имела трудный и откровенный разговор с папой. В числе прочего он сказал, что если уж она действительно так твёрдо настроилась выйти за тебя замуж, то именно ей придётся как следует постараться и тебя заинтересовать, потому что на текущий момент — это он слово в слово так сказал, — со стороны прекрасно видно, что тебя брак интересует в последнюю очередь, что ты, похоже, просто не знаешь, как ей отказать, чтобы не обидеть. Сказал также, что это крайне, во-первых, низко, а во-вторых, опрометчиво с её стороны — считать тебя этаким мягким гимнастическим матом, на который, как на уроках физической культуры, можно всегда спокойно упасть. Сказал, что ты, хозяин, ни коим образом не такой мат. И если посмотреть на ситуацию непредвзято, то это именно у тебя есть деньги, положение в обществе, достойная работа и умение устраивать свою жизнь, не говоря о безоблачных перспективах. В то время как у неё, Татьяны, денег как таковых нет, положение в обществе завязано исключительно на тебя одного, сама студентка, учится посредственно, а ко всему прочему ещё и ведёт себя с тобой так, как будто ты ей чем-то по гроб жизни обязан. И что с такой стратегией она уж точно своего не добьётся никогда. Что она ошибочно принимает доброе отношение за слабость и полагает, будто может из тебя верёвки вить безнаказанно, в то время как если уж называть вещи своими именами, то это именно она постоянно делала то, чего ты от неё хотел. И к Хранительнице тебя на спине таскала, и фамильяров добывать ты хотел в первую очередь, и даже когда надо было фальсифицировать пепелище, ты просто сказал ей: «Поехали!» — и она поехала.

— Охохонюшки хо-хо… Вот прям так всё и вывалил?

— Это я ещё где-то на середине остановилась. Общий смысл его монолога сводился к тому, что ты — человек свободный, независимый и невероятно порядочный, кроме того, от природы чрезвычайно добрый. И будь на то твоё желание — к тебе очередь из невест выстроится. В то время как ей, если она откажет господину Серебрякову и с вами продолжит вести себя в подобном ключе, останется, быть может, один только Аляльев, да и тот, будем откровенны, в Татьяне заинтересован не сильно. Девушка она видная и яркая, да только этой яркостью все предпочитают издалека любоваться, вблизи больно уж характер обжигает.

— Н-да, Игнатьич, конечно, умеет вдарить… Редко, но метко. И что, она всё это выслушала и моментально превратилась в плюшевого зайчика?

— Нет, она сначала долго плакала, а потом стала злая. И тут как раз Серебряков пришёл, под тем предлогом, что искал тебя. Ну, она при Фёдоре Игнатьевиче ему всё и выложила. Что выходит замуж за тебя, и что решение её бесповоротно.

— Н-да, ясно, чего он в кабак такой невесёлый пришёл… Блин, ну, это мне как-то совсем не нравится. Испортили Танюху. Такой бенгальский огонёк был, а теперь что? С другой стороны, завтрак… Да, давай с тобой, Диль, позавтракаем, а потом уже будем решать.

— Можно мне яйцо?

— Разумеется, у меня тут ещё два есть. Давай, я тебе почищу, не пачкай руки.

После завтрака, более-менее оживший и переодевшийся, я спустился вниз и напоролся на Дармидонта.

— Вас Фёдор Игнатьевич просят-с…

— Стремлюсь к нему. Татьяна ушла уже?

— Ушла-с…

— Да не провожай ты меня, я дорогу знаю.

Фёдор Игнатьевич в кабинете спешно собирал портфель. Увидев меня, замедлился.

— Александр Николаевич…