Чтение онлайн

— Я-я пойду с тобой, хорошо? Нам нужно смыть всю эту кровь. — Она нервно кусает губу, спрашивая: — Ты пойдешь туда со мной?

Я безучастно киваю.

— Хотелось бы, чтобы ты хоть что-нибудь сказал.

Когда я этого не делаю, ее лицо поникает, превращая онемение в моей груди в еще большую пустоту. Она раздевается, обнажаясь передо мной. Вид ее тела — это первое, что почти ломает лед, наросший вокруг моих легких.

Почти.

Взяв меня за руку, она заводит меня в душ, перекидывает одну ногу через бортик ванны, затем вторую, пристально наблюдая, как я повторяю за ней. Думаю, я бы, наверное, размозжил себе голову о стену, если бы она попросила меня об этом прямо сейчас, но ведь со мной всегда так было, не так ли? Я не создан для того, чтобы самому управлять собой. Я создан, чтобы выполнять приказы. Быть орудием хаоса. Солдатом. Остро заточенным инструментом.

Мягко она командует:

— Опрокинешь для меня голову назад?

Я подчиняюсь.

Если мне и суждено быть чьим-то оружием, то я буду ее.

Вода бьет по голове, щекотно стекая по шее, плечам, спине. Мне не хорошо и не плохо, и я до сих пор не уверен, куда подевались все чувства. Поскольку этот набор движений я заучил наизусть, я мочу волосы, позволяя ручейкамничего стекать по моему лицу.

— Хорошо, вот так хорошо, — говорит она, и от этой похвалы что-то внутри меня вырывается на свободу, содрогаясь от удовольствия. Я смотрю, как она делает паузу, внимательно изучая меня. — Сможешь сам помыть голову, пока я буду отмывать с тебя все это? — В ответ на мой кивок она тянется за моей спиной, чтобы намочить новую, чистую губку, шепча: — Хорошо.

Мой желудок сжимается.

Я едва успеваю выдавить каплю шампуня на ладонь, как замираю без движения, оцепенев от прикосновения ее рук, скребущих намыленной мочалкой по моим мускулам. Она принимает это как должное, используя мою рассеянность, чтобы смыть кровь с кожи на моем предплечье, пока я так и стою, наполовину зависнув с пригоршней шампуня.

— Я не знаю, что произошло, или каково это — сделать такое с кем-то. — Она смотрит мне прямо в глаза, произнося эти слова, ее губы плотно сжаты. — Но мне нужно, чтобы ты сейчас вернулся к нам, хорошо?

Я рычу, когда она опускает мочалку ниже, случайно задев мой член рукой.

Она опускает на него взгляд, а затем переводит на мою грудь, покрытую пеной, которая стала розовой.

— Это то, что тебе нужно? — спрашивает она, делая паузу, чтобы уловить мою реакцию, когда снова касается его.

Мои глаза закрываются, губы приоткрываются, пропуская вздох.

Медленно, ее пальцы смыкаются вокруг ствола, ее ладонь, горячая и мягкая, совершает скользящее, гладкое движение вверх-вниз. Я скорее слышу, как она приближается, чем чувствую, мягкость ее шепота касается моего уха, когда она приказывает:

— Вернись ко мне, Ник.

Одна моя рука резко выбрасывается вперед, с силой ударяясь о стенку душа, в то время как другая хватает пригоршню ее волос. Каким-то образом, сквозь ослепляющую потребность повернуть мое лицо к ее, я нахожу в себе силы ненавредить. Не дергать ее за волосы. Не принуждать ее к еще одному поцелую. Я просто удерживаю ее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее дыхание на своем подбородке. Если бы она стала сопротивляться, я бы отпустил ее, но она этого не делает.

И именно тогда это вырывается наружу, небрежное, как открытая рана.

— Мне жаль. — Она замолкает, и я качаю головой. — Не из-за Переса. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что я так долго тянул. — Вода хлещет на нас, ее рука все еще на моем члене. — Мне жаль, что я вернул тебя обратно, и за все, что было раньше. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно, и это, наверное, нихуя не стоит, но на случай, если тебе нужно это услышать, я скажу. — Наши лбы соприкасаются. — Прости меня.

Она поднимает лицо ко мне, ее рука сжимает мой член, а губы скользят по моим.

Я приоткрываю губы, замерев так неподвижно, что когда она проводит языком по контуру моего рта, я даже не подаюсь к ней навстречу. Я лишь высовываю свой язык, встречая ее глубоким, отчаянным рокотом, вырывающимся из груди. Лавиния целует меня осторожно, как будто я динамитная шашка, готовая взорваться.

Возможно, она знает меня лучше всех, живых или мертвых.

Всё это время ее рука скользит вверх и вниз, посылая каскад искр по моим нервам. Я всплываю на поверхность так постепенно, что даже не осознаю, как толкаюсь бедрами в ее кулак, пока она не начинает раскачиваться вместе со мной, ее ресницы, мокрые от воды, лежат на ее ушибленной щеке.

— Так хорошо? — спрашивает она в мои губы, ее ладонь скручивается на самой головке. Это заученное, выверенное движение выбивает рык из моего горла, и она проглатывает его вместе с очередным поцелуем, вытягивая из меня эту болезнь. Теперь я понимаю, что это такое. Шип, застрявший под кожей, гноящийся, переходящий в сепсис.

И она вытаскивает его, выглядя так охуительно красиво, пока дрочит мне, ее отяжелевшие глаза моргают и открываются, чтобы посмотреть, как я задыхаюсь от этого, гоняясь за ее вишнево-красным ртом, словно за маяком во тьме. Затем ко мне возвращаются руки. Кисти. Плечи. Я использую их, чтобы прикасаться к ней, кончиками пальцев задевая упругие бока ее грудей. Она вздрагивает, но подается ко мне, ни приглашение, ни протест. Просто осознание.

Мои яйца сжимаются в тугой комок еще до того, как я готов дать всему волю. Дело не только в самом предвкушении оргазма, а в затяжном онемении, которое сдерживает его на расстоянии. Я не готов ощутить всё это — злость, горечь, укол боли, которую почувствую, когда она выйдет отсюда, чтобы вернуться в постель моего брата. Здесь — в тишине, в тайне, во тьме — Лавиния принадлежит мне.

Там, на свету, она принадлежит им.

Это вздымается внутри меня, как бурная волна, натягивая нить все тоньше, пока она не рвется, и блядь. Блядь, я надеюсь, она сможет меня простить. Я хватаю ее за бедра и толкаю назад, слишком сильно, слишком быстро, ее спина ударяется о стену. В ее глазах вспыхивает паника, которую я не хочу там видеть, поэтому я зарываюсь лицом в ее шею, начиная резко и сильно биться бедрами в кольцо ее руки, кончик моего члена втыкается ей в бедро. Я опускаю руку, чтобы схватить ее за задницу, как будто прижимая ее ближе к себе, я не рушу свое же собственное, блять, трение. Я трахаю ее руку, как будто этого когда-либо может быть достаточно, хрипя ей в шею с каждым ударом моего тела о ее.

Ее свободная рука находит путь к моим волосам, поглаживая более нежно, чем того требует момент.

— Вот так, — шепчет она, слова получаются рваными из-за того, что мои бедра с силой врезаются в нее. И хотя я весь — сплошные натянутые сухожилия и дикие толчки, она — само воплощение нежности и мягкости. — Ты так хорошо справился, Ник. Кончи для меня сейчас, хорошо?

Я бы не смог сдержаться, даже если бы захотел.

Я резко бросаюсь вперед, мои пальцы сжимаются на ее шее достаточно сильно, чтобы оставить синяки, когда оргазм прорывается сквозь меня. Он изливается на ее бедра неистовыми толчками, и я даже не узнаю тот звук, который я вжимаю в ее плечо, тихий, но исступленный.

Ее руки обвивают мою талию, и она прижимает нас друг к другу, наши тела, мокрые и голые, сливаются воедино. Я чувствую не только разрядку, но и подъем и спад своего дыхания, стук своего сердца и всю ее кожу, живую, прижатую к моей.

Тьма манит меня. Я чувствую ее в нескольких дюймах, но эта девушка... эта женщина... вытащила меня обратно, и я буду цепляться за нее, как за спасательный круг, так долго, как она мне позволит.

Чего я не знаю, так это того, к чему приведет мой акт мести, но жители Форсайта должны уяснить одну вещь: никто не смеет трогать Герцогиню, кроме ее Герцогов, и оставаться в живых.