Чтение онлайн

Царица рассмеялась:

– Уссанга, твой возлюбленный прав. Рэме!

Служанка вскочила с тахты и, схватив два канделябра, зажгла расставленные в них свечи.

В покоях посветлело, и Аданэй лучше разглядел помещение. Здесь, в отличие от покоев Вильдэрина, все идеально сочеталось друг с другом. На обитых светлым шелком стенах висели картины и большое овальное зеркало в рамках из красного дерева. Широкая кровать у занавешенного окна была застелена шелковым же покрывалом на тон темнее стен. Такого же оттенка были и тахты с креслом. Мягкий узорчатый ковер перекликался цветом с картинами.

– О, смотри! – воскликнула вдруг Уссанга, ткнув любовника под бок. – Это же тот самый, верно? Это ведь ты, да, – обратилась она уже к Аданэю, – набросился на того беднягу-танцора?

– Увы, – откликнулся Аданэй с виноватой улыбкой. – Чую, мне еще долго будут припоминать этот случай, и если бы я мог вернуть все назад… Но, к сожалению, могу только еще раз извиниться.

– Ну нет, зачем же! – рассмеялась Уссанга, тряхнув головой так резко, что несколько каштановых прядей выбились из прически. – Это было по-настоящему неожиданно и потому увлекательно. Мы с Тирном, – она глянула на мужчину, – получили удовольствие.

– В Отерхейне ты правда никогда не видел подобных танцев? – вдруг спросила царица. – Ты ведь из Отерхейна, Айн, я правильно понимаю?

– Я там родился и вырос, но таких танцев не видел. Может, на пирах моих господ кто-то их и танцевал, но меня туда не допускали.

– Значит, я не ошиблась... Твой замечательный акцент оттуда.

– Я рад, что тебе нравится, как я говорю, Великая. Ты второй раз упоминаешь о моем акценте.

– Разве? – удивилась царица и закашлялась. Потом спросила: – А когда-то был первый?

Вместо Аданэя ответил Вильдэрин:

– Да, помнишь, когда он очнулся после отравления? Мы с тобой в тот день были в моих покоях.

– Ах, да, точно, – проронила она, зевнув. – Ненавижу Отерхейн и все, что с ним связано, но то, как звучит их речь, мне нравится. Ты всегда был там рабом?

– С рождения.

Больше царица не задавала ему вопросов. По ее знаку Рэме поднесла всем по кубку вина. Аданэй, чтобы успокоить волнение, одним глотком опустошил кубок. По телу разлилось восхитительное тепло, Рэме тут же наполнила бокал снова.

– А ты и верно дикарь из Отерхейна! – с непонятным восторгом сказала Уссанга. – Разве так пьют вино? Напиток богов нужно пить маленькими глотками, словно совершая священный обряд. Только так можно понять его дух.

– А вот Сарркат считает, – хохотнула госпожа Таббира, кивнув на задремавшего мужчину рядом, – что вином надо напиваться.

– Можно сыграть ему что-нибудь громкое и веселое, чтобы проснулся, – вторил ее смеху Вильдэрин, потянувшись за лирой, которая, как оказалось, лежала неподалеку.

– Ну нет, не стоит, сладкий мой, – возразила Лиммена и, заговорщицки улыбнувшись, глянула на женщину. – Твой муж слишком нудный, Таббира, извини. Пусть спит дальше, а то сейчас замучает нас разговорами об оружии и лошадях.

– В таком случае, – прошелестела Таббира, подавшись вперед, – пришло время историй. Красивых историй. Ты мне обещала. В том виде, в котором она дошла до этих дней.

– В ней осталось очень мало от настоящего, – откликнулась Лиммена, но с готовностью взялась за лиру и, опустив ноги на пол, устроила ее на коленях. Наигрывая плавную грустную мелодию, повела рассказ.

Вперед, сквозь стены, лети, душа! Что ты видишь там, вдали, устремляя взор свой к туманному горизонту? Видишь, встает золотое солнце, и певчие птицы возвещают о пробуждении земли.

Смотри! Вот выводит стадо молодой пастух – любимец лугов и рощ. Знаешь ли ты этого стройного юношу с золотыми волосами и отражением голубого неба в глазах? Нет? Тогда смотри и слушай, я расскажу тебе…

Каждое утро выводит пастух свою отару в зеленую ложбину, и играет на свирели, и птицы замолкают, завидуя его песне.

А теперь смотри туда! Видишь – приближается издали юная дева. Ее шелковое платье и длинные косы развеваются от дуновений ветра. Дева так прекрасна, словно пришла из страны лесных духов.

Видишь, он мечтает о ней, глупый юноша, и она приходит к нему в грезах коварной любви. Каждое утро ждет он, нетерпеливый, когда она спустится в ложбину к ручью. Каждое утро замирает сердце, стоит увидеть ее вдали.

Бедный, бедный маленький мотылек, куда летишь ты?

Он мечтал ней, видя во снах любовь, невозможную меж ними. Она играла, ослепленная равнодушием. Создание скуки, дитя пустоты.

Видишь, поет ей пастух на свирели и, от счастья пьяный, ощущает ее жаркое дыхание, и яд поцелуев кружит голову.

Но однажды она не пришла. Не пришла и на следующий день, не пришла и когда луна умерла и родилась снова. А свирель все пела жалобно, зовя ее.

И пастух ее увидел. Увидел на исходе лета. В подвенечном наряде она ехала в колеснице рядом с владыкой их краев.

И потянулись долгие дни и жестокие ночи, и все будто замерло в оцепенении и тоске. И черный огонь мести зажегся в сердце юноши.

Лишь тьма, стальной клинок в ночи, пронзительный крик, алая кровь на светлом одеянии – и конец! Только склепу досталась она, юная и прекрасная, со смертью обрученная.

А ночь, темная ночь, скрыла злодеяние, окутав все густым тяжелым мраком.

Не бойся, пастух, ночь умеет хранить секреты. И твою страшную тайну она тоже схоронит во тьме.

Вперед! Сквозь стены! Лети, душа!

Видишь, встает золотое солнце, и певчие птицы возвещают о пробуждении земли?

Смотри! Вот выводит стадо пастух. Знаешь ли ты этого дряхлого старика с вечным отражением скуки и злобы в глазах? Нет? Тогда смотри и слушай, я расскажу тебе…

– Конечно, на самом деле все было совсем не так, – буднично закончила царица. – Эта история слишком долго обрастала выдумками.