Чтение онлайн

– Да, повелитель. Вчера ночью у ворот поймали отерхейнца. Думали, что лазутчик. Но он утверждает, что явился от имени восставших. Мятежи опять вспыхнули в Отерхейне, стоило основной части их войска уйти к Антурину. И как только они узнали, что Антурин захватил именно ты.

– Понятно. И чего же они хотят?

– Мятежники не сегодня-завтра собираются выдвигаться сюда. Этот человек, их посланник, сказал: они призывают тебя на престол. Они думают, что если мы покинем крепость и двинемся им навстречу, то сможем покончить с властью кхана. Они предлагают объединиться.

– Если мы выйдем из Антурина, то войско Элимера окажется между двух сил. Это так, – задумался Аданэй. – Но с чего нам знать, что посланец не солгал? Быть может, нам просто готовят ловушку.

– Это первое, что пришло мне в голову. Потому человека сразу напоили отваром зериуса. И теперь нам точно известно – он не лгал.

– Но его могли ввести в заблуждение… Хаттейтин, известно ли количество мятежников?

– Их немного. И почти всех их прежних предводителей давно казнили. Но с другой стороны, им удалось занять небольшое укрепление на полпути между Дейнорскими лесами и Инзаром, они застали врасплох охранные отряды. В этот раз они старались действовать вдвойне скрытно, опасаясь серых и предательства. Пока они засели в укреплении, но скоро готовы продолжить путь, ведь основные силы Отерхейна сейчас сосредоточены здесь. А еще они как-то умудрились договориться с дикарями, те им помогают.

– Ну, от дикарей толку немного. Ладно, Хаттейтин, это хорошие вести, но нам нужно хорошо все обдумать. Я бы очень хотел верить в союз с мятежниками, но не могу: так просто Отерхейн не покорить. Бунтари слишком самонадеянны, если всерьез рассчитывают на это.

– Так какие распоряжения?

– Я сказал уже, Хаттейтин, – раздраженно отозвался Аданэй, – мне и всем нам нужно очень хорошо подумать. Встретимся завтра на рассвете и все обсудим еще раз. И кстати, где наши прелестные трофеи? Мне кажется, пришла пора для дружеской беседы.

Однако он не успел сделать к двери и шага, когда та распахнулась. На пороге появился Аххарит:

– Великий, – молвил он, – там, у пролома, стоит их военачальник с отрядом воинов. Желают говорить с царем.

– Вот как! – воскликнул Аданэй. – Что ж, значит, приятная беседа откладывается. Зато предстоит неприятная, но необходимая. Передай, что мы прибудем к пролому через час, – приказал он.

Аххарит исчез за дверью, и Аданэй обратился к военачальнику:

– Собираемся, Хаттейтин. Бери отряд воинов – и едем. Медлить ни к чему.

Уже через час царь Илирина со своими людьми появился у пролома, там он задержался, завидев военачальника Отерхейна. Двое – Аданэй и Ирионг – отделились от отрядов, чтобы встретиться в предусмотрительно поставленном неподалеку от разрушенной стены шатре.

– Для чего ты хотел меня видеть? – обратился Аданэй с вопросом, как только они скрылись от людских глаз.

– Необходимо решить один вопрос, Царь, – сухо ответил Ирионг. – Ты ведь понимаешь, что вам не удержаться в Антурине. А потому повелитель Отерхейна моими устами предлагает тебе и твоему войску покинуть провинцию немедленно. Он разрешит вам свободно уйти, взамен ты отдашь под владычество Отерхейна два ближайших к Антурину поселения как откуп за разруху, которую вы устроили в провинции. Там разместятся наши гарнизоны, по крайней мере, до тех пор, пока не будет восстановлена разрушенная стена. Иначе – быть битве. И в этой битве победа уже не будет вашей, ты это знаешь.

– Ты слишком многословен, военачальник. Это признак неуверенности. Лучше ответь, почему ваш повелитель не встретился со мной сам?

– Мне не ведомы все мысли Великого Кхана. Но полагаю, после такого предательского вторжения он просто не пожелал говорить с тобой.

– Твои слова могли бы обмануть кого-нибудь другого, но не меня. Элимер – мой брат. И хотя мы давно уже по разные стороны, я все-таки кое-что о нем знаю. Прийти на эту встречу ему могла помешать только смерть. Я вижу лишь два объяснения тому, что его здесь нет – либо он мертв, либо почти мертв.

Лицо Ирионга осталось непроницаемым, но Аданэю все же почудилось, будто уголки губ военачальника слегка дернулись. Возможно, он не ошибся в своих смелых предположениях?

– Итак, значит, он мертв. Или при смерти.

– Мне непонятны твои выводы, Царь. Кхан, слава Богам, здоров. Но не желает говорить с тобой. А ты не ответил на мое требование.

– Какое еще требование? Уходить из Антурина? Мне кажется, ты и твой кхан кое о чем забыли. У нас ваша дикарка.

Ирионг почувствовал, как от раздражения напряглись мышцы – воины, да и он сам, тоже частенько промеж собой называли Шейру дикаркой, но когда это произносил чужой, враг, предатель собственной страны, сложно было остаться спокойным.

– Наверное, ты хотел сказать "кханне", – холодно процедил он.

Аданэй лишь улыбнулся в ответ.

– Ну, пусть будет кханне, если тебе угодно. По мне, так никакой разницы. В любом случае – она у нас. Конечно, если вас уже не волнует ее судьба, а также участь не рожденного наследника – мы убьем их. После нам, конечно, придется выполнить ваши требования, но мы примем это как неизбежность. Если же жизнь айсадки для кхана еще что-то значит – то это вам придется согласиться на наши требования. Да, чуть не забыл, у нас еще и жена наместника, принцесса Эхаскии. Конечно, не такой ценный трофей, как Шейра, но…

– И каковы же твои условия, Царь? – оборвал его Ирионг. – Если не желаешь свободно уводить свое войско, то я теряюсь в догадках, что тебе нужно. Сколько времени ты выдержишь в окруженном Антурине?

– Сколько потребуется, пока у нас дикарка – извини, хотел сказать кханне. А что касается условий – тут все просто. Вы даете нам свободно покинуть Антурин. Без всякого откупа. А когда мы отъедем на безопасное расстояние, то отпустим вашу кханне. И принцессу Эхаскии тоже.

– Не подходит, – отрезал Ирионг. – Мы останемся в проигрыше. С одним лишь полуразрушенным Антурином. А что касается кханне – почему мы должны вам верить? Илиринцам веры никогда не было, тем более нет ее теперь, после такого предательского вторжения. Откуда нам знать, может, вы заберете ее с собой или убьете, как только вам перестанет что-то угрожать?

– Ирионг, – с нажимом произнес Аданэй, вонзив в военачальника внимательный взгляд, – мне ты можешь верить. Я – не илиринец. Я родился и вырос в Отерхейне.

– Ты предал Отерхейн, ты теперь царь вражеской страны.

– Но мне пришлось, – он печально улыбнулся и как-то очень по-доброму посмотрел на Ирионга, вызвав этим искреннее недоумение последнего. – Да, военачальник, это была единственная возможность вернуть то, что должно принадлежать мне – престол Отерхейна. Я думаю, ты многого не знаешь о своем кхане, Ирионг. Ложь о моей гибели – не единственная его ложь. И не самая подлая. Наш отец перед смертью завещал трон мне. Но Элимер скрыл это от всех. А тех, кто посмел сомневаться… Впрочем, тебе лучше моего известно, что стало с ними и их семьями. Слишком властолюбив, слишком жесток, слишком самолюбив и слишком часто лжет – разве таким должен быть правитель? Отец понимал это, потому и оставил трон мне. Подумай об этом. Но сейчас – тебе не удалось от меня скрыть – Элимер умирает. Быть может, это знак судьбы? Знак, что пора забыть старые разногласия? Если не будет Элимера, то нашим государствам станет нечего делить. Ты только представь, Ирионг, в какую непобедимую силу превратятся Отерхейн и Илирин, если их объединить? Мы вместе станем одной великой державой! Ведь я – один из вас, ты должен меня помнить, потому что я тебя помню. Я запомнил тебя на той охоте в горах Гхарта. Ты поразил тогда белого как снег горного тура с одного удара!

Военачальник зачарованно смотрел вдаль: он тоже помнил ту охоту. А царь продолжал говорить:

– Я – потомок отерхейнских властителей, а моя царица – наследница государей илиринских. А наш с ней ребенок, Ирионг, наш ребенок – в нем воедино сольются две великие крови. Это ли не знак?

– Ты предлагаешь мне предательство? – сдавленно, еле слышно прервал его Ирионг, хотя ему не хотелось перебивать эту плавную, мелодичную речь. Голос обволакивал, чаровал, его хотелось слушать и слушать. Только теперь военачальник понял, что значили слова тех, кто знал Аданэя. Они часто говорили о его странной способности подчинять себе людей, но не силой власти, а неуловимым обаянием, которое проявлялось то ли в интонации, то ли в выражении лица и движениях. И все, абсолютно все, характеризовали эту особенность кханади как опасную.