Чтение онлайн

Сочувствие, только что владевшее Аданэем, испарилось, и он ехидно бросил:

– Может, мое тело и впрямь будут жрать черви. Но твоего мужа они уже жрут.

Прежде, чем Шейра бросилась на него подобно разъяренному зверю, Аданэй отстранился и оттолкнул ее: не хватало еще драться с брюхатой дикаркой! Он отвесил издевательский поклон и проговорил:

– Прекрасные владычицы, мы еще вернемся к нашей беседе. А сейчас, увы, вынужден вас оставить.

И Аданэй покинул пленниц.

***

Она не плакала, когда умерли ее отец и мать, она не плакала, когда ее брат медленно погибал от голода. Она думала, что и сейчас не станет плакать, ведь слезы о погибших только оскорбляют их души. Но вокруг не оказалось никого, кто мог бы хоть как-то разделить ее чувства, кто мог хотя бы понять их – и Шейра не выдержала. Она упала посреди комнаты и разрыдалась. Она ни о чем не могла думать. Только снова и снова пыталась осознать, уложить в голове, что никогда, никогда, никогда больше он ее не обнимет, никогда не назовет "моя дикарка", никогда не посмотрит теплым взглядом. И никогда не увидит свое дитя. Какое страшное слово – никогда. Никогда. Никогда. Шейра повторяла и повторяла его, прокручивала в голове, словно пыталась распробовать его горький вкус. Нет больше Элимера. Никого нет. Только она и ребенок. Только их одиночество. Без мужа. Без отца. Одни. А она даже не взглянула последний раз в его глаза, не обняла его. Когда он уходил в ночь с той малой частью войска, которая находилась в Антурине, она даже не успела с ним попрощаться. А сколько раз, будучи еще айсадкой лесов, она молила духов послать ему гибель, сколько раз мечтала его убить! И духи зло с ней пошутили, все-таки прислушавшись к ее мольбе. Наверное, они до сих пор смеются.

"Ты не мог, не мог умереть, – снова внушала она себе, – только не ты. Не ты, мой Элимер, мой Кхан, темный вождь, любимый! Ты не позволил бы себя убить! Ты жив, жив, это все ложь. Ложь твоего брата".

Она отказывалась верить в его смерть. Просто потому, что умирали всегда чьи-то чужие мужья.

"Не уходи! Только не уходи! Я хочу хотя бы раз, хотя бы еще один раз, последний раз почувствовать твой запах, хочу снова целовать тебя, хочу любить тебя. Хотя бы просто видеть тебя! Не уходи! Я не верю, не могу верить, что тебя больше нет. Что тебя навсегда нет, и никогда больше не будет. Это невозможно! Мой Кхан, мой Элимер, разбуди меня, прикоснись ко мне, встряхни меня за плечи и нахмурь брови, как ты всегда это делаешь. И спроси, спроси меня встревожено, приснился ли мне кошмар. Почему-то тебя всегда пугали ночные кошмары – и мои, и твои собственные. А я отвечу, я отвечу: да! И я расскажу, как мне снилось, будто ты умер. А ты рассмеешься и скажешь, что ты – кхан, и тебя не так-то просто убить. А я соглашусь с тобой, честно-честно, я соглашусь".

Шейра крепко-крепко зажмурилась, она почти вогнала себя в уверенность, что сейчас, как только откроет глаза, то увидит ночь, густую ночь Отерхейна и своего кхана, обнимающего ее во сне. И она облегченно, со слезами, вздохнет, осознав, что ей снился кошмар. И прижмется к нему, своему мужу, еще ближе, уткнется в плечо и улыбнется.

Но когда она действительно открыла глаза, то не увидела ничего, кроме пыльной крохотной комнатушки, тускло освещенной лучами уходящего дня.

Не скоро еще затихли рыдания, а когда это случилось, она застыла, сложив голову и руки на коленях. Теперь оставалось только тошнотворное ощущение бессмысленности, безнадежности, одинокости, словно мир опустел, и все утратило важность. Именно из этого состояния ее вырвал робкий голос Отрейи и ее же легкое прикосновение.

– Эй, успокойся. Не плачь, слышишь? Ты же молодая, еще столько дней впереди. Главное, ты сама жива, и твой ребенок будет жить. Ведь ты видела этого царя? Он добрый, он тебя не убьет. Ты заглядывала в его глаза? Честное слово, такие глаза не могут лгать. Его можно полюбить за один только взгляд! Даже не верится, что он и твой муж – родные братья. Такие разные, – голос Отрейи зазвучал мечтательно, но скоро она вернулась к сочувственному тону: – Тебе всего-то и стоит, что выйти на стену и сказать, чтобы войско отступило. И ты освободишься, отправишься куда угодно. Хочешь, останешься в Отерхейне. Или вернешься в эти свои леса. Или попросишься у царя в Илирин. Уверена, он не откажет. А хочешь, я заберу тебя в Эхаскию? Хочешь? Не плачь, у тебя будут еще мужчины, ты снова выйдешь замуж. Конечно, твой муж не будет царем, ведь и в тебе нет царской крови, но мы подберем тебе достаточно богатого, чтобы ты ни в чем не нуждалась, и достаточно молодого, чтобы тебе не было противно. Хочешь, я познакомлю тебя со знатными мужами Эхаскии? Ты подумай, ведь этот твой кхан – не очень добрый человек, есть мужчины лучше. Подумай, может это и хорошо, что он умер?

Шейра пропустила мимо ушей всю эту речь, но последняя фраза все-таки достигла ее слуха. Айсадка резко выбросила вперед руку, врезавшись ладонью в лицо Отрейи. Та громко вскрикнула и, зажимая обеими руками разбитые нос и губы, отползла в угол и уже оттуда, хлюпая кровью, промычала: "Сумасшедшая. Такая же сумасшедшая, как твой муж".

Но Шейра, вновь застыв без движения, этого уже не услышала,.

***

– Видольд? – окликнул кхан телохранителя, когда перед рассветом откинул полог шатра и вышел, чтобы глотнуть свежего воздуха. Сегодня он проснулся еще до солнца и как ни старался уснуть снова – безрезультатно. Но вот отчего Видольд не спал, а сидел у костра? Телохранитель должен быть отдохнувшим и полным сил, дабы защищать повелителя в бою и не только.

– Видольд! – повторил Элимер и в этот раз воин обернулся. – Почему ты опять не спишь?

– Муки совести, Кхан, не дают мне уснуть, – насмешливо растягивая слова, произнес тот.

– Прекрати глупые шутки! – приказал Элимер, тоже подсаживаясь к огню.

– Я, конечно, слушаюсь, Кхан. Но тогда кто будет тебя смешить и избавлять от чувства собственного величия?

– Если бы я хотел, чтобы меня смешили – завел бы шута, – парировал он.

– А как насчет чувства величия? – улыбнулся воин и тут же, не оставляя правителю времени рассердиться, спросил: – Отчего тебе самому не спится?

– Я не могу спать. Мои мысли сейчас не о моем величии, а о другом. У них, – он кивнул в сторону Антурина, – моя Шейра.

– И что же ты намерен с этим делать?

– Вызволить ее.

– Как?

– Видольд, если бы я знал как, поверь, я спал бы сейчас подобно младенцу. Но я не знаю. И никто другой не знает. Штурмовать крепость нельзя – тогда ее могут убить. Выкрасть? Попробовать можно, но я уверен, что это бесполезно. Аданэй не такой дурак, чтобы оставлять ее без надежной охраны в дюжину воинов. А ты что думаешь? Есть какие-нибудь мысли?

– Нет, Кхан, никаких, – после недолгого молчания покачал головой телохранитель.

– Что ж, значит, выхода нет – придется рискнуть и пойти на штурм.

– Эй-эй, ты бы не торопился. Не смогут же они просидеть в этой крепости вечно, сами вылезут, и штурм не понадобится.

– Вылезут и увезут Шейру с собой? Или убьют? Тебе что же, Видольд, не хочется ее освободить?

– Ну отчего же не хочется? Мне девчонка тоже нравится.

– Кханне.

– Хорошо, пусть кханне. Только ты не волнуйся о ней раньше времени.

– Почему? Иногда мне сложно тебя понять.

– Так это оттого, что негоже нам, простым смертным, занимать думы Великого Кхана.

– Простым смертным? Вообще-то иногда мне кажется, будто ты не так прост…

– Так это ты меня, Кхан, еще пьяным в хлеву да со свиньями не видел! – расхохотался воин.

– И не желаю видеть. Прекрати зубоскалить.

– Я-то прекращу, только тогда мы оба от тоски да тревоги скиснем, – неожиданно серьезно отозвался Видольд. И еще серьезнее добавил: – Сдается мне, ничего дурного твой брат с твоей женой не сделает.

– Откуда знаешь?

– А я не знаю. Просто ощущение такое. А мое чутье, знаешь ли, не раз мне самому жизнь спасало, да и ребятам моим. Еще с той поры, как я разбоем промышлял. Привык я ему доверять, Кхан. И сейчас оно мне говорит, что все само собой сложится.

– Я не могу ждать, пока сложится. Она там, наверное, с ума сходит. Аданэй наверняка поведал ей о моей якобы смерти.

– Да, это плохо. Этак она с тревоги и от бремени раньше времени разрешится…

– Надо как-то ей сообщить.