Чтение онлайн

– Фиалковое масло, – прошептал и хмыкнул.

После еще долго смотрел на столовую, какая раньше казалась ему слишком темной и мрачной. Нынешним утром что-то неуловимо изменилось: фарфор стал белее, скатерть – наряднее, а потолки – выше.

– Родя! – крикнул Бартенев.

– Туточки, сударь, – слуга заглянул в столовую.

– Вели седлать Яшку. Поторопи.

Через четверть часа Бартенев был в седле и на пути к камню-перстовику. Не то чтобы он желал этого путешествия, но долг чародея понукал. Проезжая мимо заснеженных елей, жмурясь от яркого зимнего солнца, он снова ощутил пустоту и безнадежность. Бартенев и раньше догадывался о причине, но не хотел и думать о ней. Однако пришлось: через год ожидали «Стужу», событие страшное для всей империи, а особо – для чародеев. Древняя сила, какую нельзя одолеть, наступала и требовала жертвы, да непростой, а добровольной. Вот это и глодало, и злило до зубовного скрежета, а помимо прочего, казалось отвратительным до тошноты.

Бартенев, какому по древности рода полагалось быть в Совете колдунов, спорил до хрипоты, убеждая чародеев не поддаваться древней напасти, но те, как один, твердили о многовековой традиции и не искали выхода. Алексею до оскомины надоело слушать: «Лучшее – враг хорошего», однако, силы были неравны: он один против десятка сильнейших колдунов империи.

Самое страшное, что именно роду Кутузовых, в котором теперь обретался Бартенев, суждено было найти жертву и отдать ее древнему лиху в обмен на благоденствие, какое длилось бы еще пятьдесят лет. Щелыково, надежно скрытое дремучими лесами, суть есть и было то место, откуда грозила «Стужа».

Одолеваемый непростыми мыслями, Алексей достиг камня-перстовика, ради которого и затевалась поездка. Большой плоский булыжник лежал там, где и появился много веков тому назад, серел под снегом, выступая из сугроба гладким своим боком.

– Не синий, слава Богу, – Бартенев вздохнул легче. – Ничего, время еще есть. Моя возьмет. Будут колдуны упираться, подам челобитную императору, он поумнее других, примет и слово мое, и мысль.

Побродив еще немного близ перстовика, Алексей поднял голову к небу и опять зажмурился: яркая синева слепила, солнце – холодное, зимнее – мерцало на сугробах, искрилось и переливалось. Бартенев чуть постоял, наслаждаясь тишиной и покоем, а после заставил себя забраться в седло и повести Яшку к дому. Там – он знал – ждут дела и заботы, а вместе с ними – дядька со своим нытьем, неотесанная двоюродная сестрица, какая часто клянчила денег на безделушки, и безграмотные братья.

Удивительно, но Бартенев не без улыбки вспомнил о барышне Петти, а вслед за ней – о вд овой Вере, какую уважал куда больше, чем дядьку: на ней одной держался дом, хозяйство, да и вся семья, если подумать. Была она и мамкой, и сестрой, и ключницей, а все из-за несчастливой женской доли. Алексей сочувствовал ей и помогал всякий раз, когда замечал ее усталость или затруднение.

– Давай, Яшка, – Бартенев тронул коня и повел его по узкой тропе.

Вскоре добрался он до поворота к усадьбе, увидал дымок, какой вился над крышей дома, а после услышал голоса:

– Софья Андревна, вы б запахнули одежку-то. Чай, не лето, простынете, – выговаривал человек Глинских, хитроватый Герасим.

– Полно, голубчик, – отвечала барышня, да так просто и ласково, что Алексей удивился. – Люблю мороз, а он меня щадит и не кусает.

– Воля ваша, но поберечься надо. А ну как захвораете? В такой глуши и лекаря не сыщем, – и мужик говорил с теплотой.

– Вот, запахнулась. Доволен? – она смеялась.

– Вы довольны, и я рад. Софья Андревна, хорошо вам тут?

Голоса их стихали, и это Бартеневу не понравилось. Он быстро сотворил «Лазутчика», какой надежно спрятал его от чужих глаз, спешился и пошел за теми двумя, беседа которых вызывала горячее любопытство.

– Хорошо, Герасинька, – Софья ответила искренне. – Со мной тут говорят, не отворачиваются, не чураются. Давно не чувствовала себя так легко. Да и само Щелыково нравится! Воздуха много и снега. Герася, ели-то какие высокие!

– И то верно, барышня. Тут вы не затворница. То-то щебечете без устали. Язык-то еще не отсох? – мужик засмеялся хрипловато, но беззлобно.

– Вот еще, – она махнула рукой. – Когда ж мне доведется так болтать? Скоро домой вернусь, опять запрут. Успею намолчаться.

Меж тем Бартенев подобрался ближе, разглядывая маленькую барышню и ее широкоплечего провожатого. Его изумила их теплая, едва ль не приятельская, беседа, но более всего то, что Софья в доме опекуна жила затворницей, да еще и наособицу. Он с трудом верил услышанному, но принял и затаил мысль, чтобы обдумать ее на досуге.

– -----

Авек плезир– avec plaisir. (фр.) – фраза, означающая "с удовольствием"

– И-и-и-эх! – Софья, уж в который раз, катилась с ледяной горы, задыхаясь от смеха, от шальной воли и радости. – Герася! Лови!

– Софинька, отойди! – Верочка стояла на вершине горки, готовясь съехать вниз. – Отойди!

– Сейчас! – кричала барышня, поспешно отползая. – Герася, подай руку, голубчик. В юбках запуталась.

– Оп! – мужик подхватил Софью и поставил на ноги. – Вся в снегу. Разве ж так можно? Простынете!

– Ай! – она махнула рукой на ворчливого и снова побежала забраться на горку.

Софья оскальзывалась, падала и снова поднималась. И все с хохотом, с криками, на какие отвечали ей и румяная Верочка, и Ксения, утратившая свою угрюмость.

– Софья, гляди как я! – Ксюша разбежалась и поехала с горы на животе; ее юбки, как и предсказывал Василий Иванович, поднялись высоко, открыв ножки в теплых вязаных чулках, облепленных ледяной крошкой.

– И я! И я так хочу! – Софья с хохотом упала на ледяную горку, оттолкнулась руками и помчалась вниз; снег залепил лицо, попал к рот, но не смог унять ни веселья, ни радости от простой потехи средь солнечного морозного денька.

Барышня катилась, не замечая того, что к горке подошел сам Кутузов да вместе с сыновьями и племянником; он ругался, попрекал Веру и Ксюшу непотребством, но как-то все без злобы, скорее по привычке ворчать, какая была у всех поживших людей.

– Софка, что ж творишь?! – кричал Василий Иваныч. – Сашка, а ты куда?! Сдурел?! Не дитятя, чтоб с горы кататься! Гляньте, вы только гляньте на него! Федька, орясина, стой! Куда полез?! Взбесилась молодежь! Вот я вас ужо!

Софья скатилась, подскочила и утерла рукавицей залепленное снегом личико, а после долго смеялась, глядя на неповоротливого Кутузова, какой оскользнулся и упал в сугроб.

– Ой, батюшка Михал Иваныч, что ж вы? – Родя тянул хозяина, поднимал. – Не ударились?

– Отстань, Родька, – Кутузов отряхнулся и хохотнул. – А ну будя! Извалялись все! Обедать пора! Домой ступайте, бесноватые!

– Василий Иваныч, голубчик, позвольте еще разок скатиться! – протараторила Софья и бросилась к горке. – Я мигом!

– Куда?! Софка, стой! Алёшка, лови ее, лови! – кричал Кутузов со смехом. – Расшибется еще!

– И-и-и-и-эх! – барышня мчалась с горки, раскинув руки в стороны, а когда остановилась, поняла, что ткнулась ногами в чьи-то меховые сапоги.