Чтение онлайн

Бартенев сошел со ступенек позже всех и направился прямиком к Герасиму, решив, что пришла пора поговорить с мужиком, какой водил близкое знакомство с барышней Петти.

– На кулачках бился? – спросил, подойдя.

– А как же, – тот улыбнулся, да снова без почтения, нехотя, словно по приказу. – И в Масленную на Волге, и летом на пустыре возле кремля. Нанимался к купцу Ярыщеву, у него знатная ватага*.

– Встанешь рядом со мной, – Бартенев оглядел Герасима, оценив и долгие его руки, и ноги, какими он крепко упирался в твердь. – Опорным. Гляди в оба. Справа Фёдор Василич, он знает толк. Слева – Александр Василич, и вот за ним приглядывай. Начнут стенку сминать, так не зевай, спеши на подмогу.

– Угадали, Алексей Петрович. Опорным был в ватаге. А глаз-то у вас вострый, молодцом.

– А я просил твоего одобрения? – упредил голосом Бартенев, но лишь для того, чтоб оценить трезвомыслие нового бойца, с каким вскоре придется стоять плечом к плечу против стенки.

– Виноват, – мужик не обиделся, но и не замялся. – Удивился, вот и сболтнул лишнего.

– Не зевай там, – Бартенев оценил ответ ушлого. – Из деревни мужики будут, их знаю, не первый раз вместе бьемся. Твое дело – моя спина и левый край стенки. Соберешься сам на сам, не выходи против Бориски Хмурого. Одолеет. Вызывай Гусакова. Боец хороший, тебе чета.

– Благодарствуйте, сударь, – Герасим поклонился, теперь уж почтительно, от сердца, и это Алексей тоже оценил, отчасти поняв дружбу юной дворянки с простым: было в мужике достоинство, которым не каждый мог похвастать.

– Алёшка! – позвал Кутузов. – Пора!

Бартенев шагнул к возку, уселся, но не удержался и посмотрел на Софью, какая цвела улыбкой, блестела синими глазами и щебетала без умолку. Алексей принял безразличный вид, но не отпустил крохотного огонька внутри, какой согревал и радовал. Глядел на девушку, на долгую ее косу, какая пласталась по меховому кунтушеку, на шапочку, игриво сдвинутую набок, и на манкие румяные губы. Знал, что чуть ополоумел, но не стал корить себя за это: душа его вздрогнула и ожила, а сердце, словно осенний лист уцепившийся за ветку, готовилось оторваться и улететь, поддавшись неуемной стихии.

Одно лишь заставляло тревожиться и гнуть хмуро брови; сон, какой привиделся в самый смертный ночной час, крепко запомнился Бартеневу. Приснился покойный отец, бредущий меж сугробов, серое зимнее небо и стая ворон, что с жутким граем металась меж деревьев. Алексей смотрел на батюшку, не в силах вымолвить ни слова, а тот остановился, пронзил тоскливым взглядом и крикнул:

– Алёшка, тебе платить за грехи мои! – указал бледным перстом в сторону Голубого ключика. – Елену зови! Елену! Она простит! Она тебя узнает!

Алексей хотел шагнуть к отцу, да ноги увязли. Рвался, дергался, но не преуспел и проснулся. Долго потом сидел, глядя в окно, но так и не смог разгадать увиденного сна, а вскоре и вовсе позабыл о тревогах, услышав через дверь голос Софьи, какая позвала Настасью, а потом весело говорила с ней.

Вот и теперь, сидя в возке, к разговору не прислушивался, но смех Петти принимал остро, ярко и не без радости, какую про себя окрестил сердечной, и уж боле не препятствовал огоньку внутри, разгорающемуся сильно и жарко. Алексей, быть может, и хотел бы остудить и разум, и чувства, но сил в себе не нашел, зная, что стихии сопротивляться бесполезно: штормовое море оставляет в живых лишь тех, кто умеет оседлать волну, но никак не вставать против нее.

Меж тем кони лихо мчали меж высоких сугробов, позванивая бубенцами на ошейниках, поднимая снежную пыль, какая вихрилась и сверкала на солнце самоцветами. Деревья, покрытые инеем, то заслоняли солнце, то пропускали его лучи, какие слепили седоков и заставляли жмуриться. Вскоре показалась деревенька, где уж вовсю гомонила толпа, дудели пастушьи рожки и завывали гудки*. Со всех сторон летел задорный смех и шутейные перебранки, тех, кто нахваливал свою стенку.

– Ст-о-о-и-и! – крикнул с возка Кутузов и первым выскочил на дорогу, что делила деревню надвое. – Алёшка, ступай первым. Мы уж за тобой всей гурьбой. Вера, Софка, за мной вставайте. Федька с Алексашкой – по бокам от Лёхи. И ты...как тебя...Герасим, ступай за нами. Носы кверху, шубы нараспашку, пущай знают наших!

Бартенев ухмыльнулся, зная дядькину склонность к хвастовству, однако, перечить не стал и выпрямился, лихо заломив шапку. Через миг вздрогнул, услышав голосок неугомонной Петти:

– Алексей Петрович, вы сегодня совершеннейшим соколом, – потешалась Софья. – Какая стать, какой взгляд! Сколько кураж*, се манифик!

Бартенев обернулся к дерзкой девице и, ни много, ни мало, обомлел: она светилась красотой, поражала бездонной синевой глаз и здоровым румянцем. Он бы с удовольствием поймал барышню в объятия и расцеловал в обе щеки, но догадывался, что его не поймет ни она, ни тот, кто все это увидит. Однако вместо того, чтобы сказать ей как она хороша, Алексей ехидно выгнул брови и обратился к ней с короткой речью:

– Сударыня, на вас тоже приятно смотреть.

– О, мон дьё, – она сложила ладошки и склонила голову к плечу. – Какой милый и какой скупой комплимент. Неужели, я нравлюсь вам, сударь?

– Смотреть на вас приятно, – повторил он, – но слушать – удовольствие сомнительное.

– Вы неисправимы, – он тяжко вздохнула. – Я уже близка к тому, чтобы махнуть рукой на вашу угрюмость и оставить все, как есть.

– Махните на меня рукой, Софья Андревна, и примите таким, какой есть. Поверьте, в этом тоже есть своя прелесть, – он склонился к барышне и прошептал ей на ухо. – Не хотите ли спор?

– Спор? – ее невозможно синие глаза сверкнули горячим интересом. – Какой?

– Если наша стенка выйдет первой из схватки, вы расскажете мне о своем даре, если проиграем, обещаю, что в течение одного дня буду галантным, как никогда, – он улыбнулся, глядя на то, как ее глаза становятся огромными от удивления.

– Сударь, шутить изволите? – она изумленно похлопала ресницами. – Вы не проиграете, я это знаю наверно. Стыдно, голубчик, спорить с наивной девицей, заранее зная, чем все закончится.

– Так верите в меня? – Бартенев опешил.

– Стыдно признаться, но, да, верю, – она задумчиво смотрела прямо ему в глаза. – Это странно...

– Отчего же? – он подался к ней, разглядывая гладкие щеки и длинные темные ресницы, чуть покрытые морозным инеем.

Она вздрогнула от его вопроса, и в ее глазах Бартенев заметил давешний страх. Мгновенно подобрался, ощущая, как внутри занимается злость и рождается тревога за маленькую Петти:

– Софья Андревна, что вас тревожит? Не лгите, я вижу, – спросил сурово.

– Алексей Петрович, вот... – она замялась, став похожа на девочку. – А, впрочем, это терпит. Но я бы хотела говорить с вами. Нельзя ли ввечеру в малой гостиной?

– Можно, – ответил не раздумывая. – После кулачных там обычно и собираемся. Так расскажете мне, о чем ваши мысли. Об одном прошу, ничего не бойтесь.

– Спасибо, – Софья вздохнула легче, и Бартенев успокоился.

– Сударыня, где же ваш задор? – он сделал попытку ободрить напуганную девушку. – Совсем скоро меня будут бить. Это достаточная месть за мою угрюмость?