Чтение онлайн

— Я побуду на страже, — как бы в никуда громко сказал Варес.

Дамиана накрыло благодарностью, но он так устал, что не удосужился облечь ее в слова. Ему показалось, что он уснул еще в моменте, когда голова падала на джутовый мешок, который он использовал как подушку.

Дамиан проснулся от жжения в правой ноге, которое глодало его беззубой псиной. Продрав глаза, он заворочался на месте, сопя и фыркая от боли. Уже вечерело, и длинные тени выползали из-под корней, проталкивая черные пальцы ночи между деревьями. Сизый дымок, клубами поднимавшийся от костра, превращался в змеистую струю. Осоловевший ото сна, Дамиан с трудом поднялся. Левая рука слегка онемела от того, что он ее отлежал, щека саднила — кажется, он положил мешок на ветку, оставившую на его роже вмятину.

Ветер, пахнущий хвоей, зашуршал в кронах деревьев, задергал одежду Дамиана, потрепал огонь костра, разбрасывающего оранжевые блики света, и закачал небольшой булькающий котелок. Горячее содержимое вылилось за край, ветви в очаге затрещали и зашипели, плюясь искрами. Варес подкинул в костер еще веток, и тут же маленькие языки пламени пробежали по ним, точно юркие алые мыши. Они перепрыгивали с ветки на ветку, догоняя друг друга и закручивая пламя, дохнувшее на подошедшего Дамиана ласковым теплом. Несмотря на долгий сон, он устало опустился на землю у костра. В уши тут же полилась трескотня Марты, за которой он едва поспел.

— Потом заявился вот этот болван в своей белой князевой тряпке, я чуть не обоссалась от страха. Если кто-то рядится в белое, у него точно проблемы, точно тебе, дорогуша, говорю.

Дамиан, еще не вполне проснувшийся, хотел возразить, что белый цвет символизирует белую омелу, священную для Храма, которая издревле является защитой от магии и колдовства, но не решился это сделать при двух вёльвах. У него даже язык не повернулся произнести при них название священного растения, к которому он испытывал глубочайшее уважение, и таким образом осквернить его. Князь даровал людям омелу, и она могла даже остановить кровопролитие между воинами: если им случалось встретиться под деревом, на котором она росла, они обязаны были сложить оружие и в тот день больше не сражаться. Именно поэтому над дверью в тронный зал всегда висел пучок омелы, как и над любым входом в Храм — под омелу запрещалось вносить любое оружие.

Что толку метать ягоды омелы перед слепыми?

—… Мы с большим болваном собрали самое необходимое, нашли вашу лошадь и вывели сначала двоих через южные ворота, притворившись парочкой, а потом и вторую пару через западные ворота. Хорошо, что стражники падки на передок — собратом, таскающим женщину за стены, не удивить. — Марта погрузила плошку в варево и, зачерпнув немного, передала ее Авалон. — Пей, дорогуша. Кашель просто так не проходит, сама знаешь.

— Спасибо, — голос Авалон закрутил узлы в животе Дамиана. Слабый, сипящий на верхних нотах, вот-вот готовый сорваться на влажный кашель. — Я очень беспокоюсь за твою гостиницу. Надеюсь, с ней ничего не случится?

— А что с ней может случиться? — Марта махнула рукой. — Я оставила ее на свою… Как это говорится в инирском? «Сестру во грехе»?

Она захохотала. Дамиан посмотрел через костер на Авалон, освещенную оранжевым светом, и ощутил пустоту в теле, когда увидел, как ее губы растягиваются в доброй улыбке. Он завороженно смотрел на нее, укутанную в теплый плащ, и у него в животе зародился отголосок какого-то бархатистого чувства.

— А если сестер во грехе разбавить одним храмовником, нивелирует ли это грех? — спросил Варес, вгрызаясь в шмат мяса.

Живот Дамиана от вида еды свело судорогой. И тем не менее, он нашел в себе силы возмутиться:

— Варес, это кощунство!

— Ша, святоша! Тебя никто не спрашивал. И, вообще, закрой уши, тебе такое не по возрасту слушать.

Авалон рассмеялась. Ее смех рассыпался в воздухе, как серебряные монетки на мостовой. Варес, улыбнувшись, подмигнул ей. Она смущенно опустила взгляд, а Дамиан чуть не выкипел от злости. Его ярость словно обратилась в монстра, пробивающегося из него наружу.

Шутит с ней, как будто так и надо.

— Знаешь, говорят, храмовники умирают от поцелуев вёльв.

Дамиан сначала не поверил: в голосе Авалон он четко различил издевку. Но когда их взгляды пересеклись, и он заметил в ее лице надменную холодность, ему начало казаться, что легкие его забились известковой крошкой, и поэтому он с таким трудом дышит. Дамиан понимал: между ними что-то происходит, и он, даже если постарается, не сможет это остановить.

— Враки! — Варес лениво повел огромными плечами. — Я целовал не одну вёльву. И пока, надо сказать, все мои достоинства при мне.

— Варес! — Дамиан перевел все свое смятение в силу упрека. — Это измена Храму!

— О, да что ты? — он не рассчитывал, с какой внезапной воинственностью к нему повернется капитан. — А обряд сживления — нет? Или, может быть, дважды кровавая сделка?

— Хватит морду воротить, щенок, тут все уже как минимум дважды спасали твою шкуру, — поддакнула Марта, с отвратительным звуком отсербывая варево из плошки.

Дамиану показалось, что он попал в западню, а вокруг одни враги. Даже Варес, который всегда поддерживал его, почему-то решил сговориться с их врагами. Дамиан так впечатлился этим предательством, что не понял, когда озвучил мысли вслух. Варес улыбнулся ему такой улыбкой, какой Лилит могла одарить инквизитора, ступающего на ее Берег.

— Ты среди врагов? — переспросил он.

Марта, презрительно глянув на Дамиана и показательно кряхтя, помогла подняться Авалон и утащила ее в сторону горячих источников. Варес же, не сводивший глаз с Дамиана, продолжил:

— Ты сам себе враг, Баргаст. Раз ты так веруешь в каноны Храма, вспомни, что говорят о таких, как ты, рожденных вёльвами.

Рожденные в двойном грехе, неискупимом и мерзопакостном, отродия отродий Лилитских.

Дамиан шумно выдохнул и замолк в холодном гневе. Он был никем, гнилым плодом рода своего отца, но отчаянно желал стать кем-то нужным и обрести значимость для короля. Он жил в окружении лгунов, убийц и храмовников с родовыми именами, ненависть которых заслужил по праву рождения не с той стороны королевской кровати. Варес знал о его прошлом, как и Дамиан о прошлом Вареса, но они с самого начала негласно договорились никогда не поднимать эти темы. Варес нарушил их соглашение, и Дамиана словно сбили с ног. Он привык вести битвы на мечах, привык вести баталии с врагами, но он не привык, когда его толкает в спину друг, столько лет эту спину защищавший. Дамиан не хотел извлекать на свет княжев призраки прошлого. Они были голодны, сидя взаперти у него в сердце, за дверью, которую он не открывал так долго, что петли проржавели. Иногда, совсем редко, призраки прорывались в его сны, и тогда он ненароком вспоминал о них, причиняя себе боль. Память вдруг поднесла ему образ девочки в клетке, и что-то внутри защемило. Ведь она могла быть такой же дочерью вёльвы от простого инирца. Могла быть незаконорожденной дочерью какого-нибудь аристократа от шлюхи-вёльвы, какой была его собственная мать. Дамиан вдруг ощутил свою душу: дряблую, как моллюск, влажную и скукоженную. Он так привык брать силу из злости, ненависть стала для него второй кожей. И теперь он боялся своих мыслей, боялся гнетущего замешательства, что они приносили в его сердце, и того направления, куда они могли его в конце концов привести. Эта дорога была опасна — копнешь слишком глубоко и выкопаешь себе могилу. Он не хотел заглядывать в нее, поэтому вновь обратился к злости, чтобы почерпнуть в ней стойкость. Хотя и знал, что бой этот на самом деле не выигран, а лишь отсрочен.

— К чему эти изменнические речи, Варес? Грех своего рождения я искупил службой Храму и принятием сана инквизитора.

— Измена у тебя в голове, Баргаст. Носишься с ней, как дурень с охапкой омелы. Неужели не понимаешь, что твоя жизнь, какой она была до этого, закончена? Тебе нужно примириться с новой жизнью и быть благодарным за помощь, которую тебе оказывают.

— Помощь вёльв? — с насмешливым презрением переспросил Дамиан. — Это вынужденный альянс, с которым я покончу, как только соберу доказательства своей невиновности и принесу их Симеону.

Варес пристально посмотрел на него. Дамиан почти слышал вопрос, который должен был сорваться с его губ: «А ты невиновен?». Но капитан промолчал, оставив этот вопрос тишине. А такие вопросы всегда самые страшные, поскольку люди всегда боятся выслушать ответы, звучащие в собственной голове. Дамиан посмотрел на след ожога от обряда сживления на мизинце. Ему нестерпимо захотелось зубами выдрать это клеймо со своей кожи — явное доказательство его вины.

— Я докажу Симеону, что моя вера крепка, — поспешно сказал он.