Чтение онлайн

Дорога до Мингема заняла долгих шесть дней, а когда они, наконец, добрались до холма, откуда открывался вид на город-крепость, их ждало осложнение: ворота охранял дополнительный отряд инквизиции. Всех входящих проверяли и осматривали их поклажу. Дамиан осознал, что просто так попасть в город им и пытаться нечего.

Их отъезд стал для Авалон полнейшей неожиданностью. Когда к костру подошел Варес и сообщил, что они с Дамианом уезжают, она не сразу поверила. Потом взглянула на свой мизинец, убеждаясь, что шрам-ожог от обряда сживления все еще на месте. Она не могла понять, почему инквизитор, который клялся ее сжечь, так поспешно уезжает. Их, правда, совсем ничего не связывало, кроме этого обряда, но все-таки… Все-таки его отъезд ее опечалил. Авалон даже не могла точно сказать, почему. Она не надеялась, что он изменит отношение к ней или к тому, кто она такая, ведь семена ненависти, что в него посадили храмовники, зацвели и распустились ядовитыми цветами задолго до того, как рок столкнул их судьбы и разбил друг об друга.

Он не обернулся. Ни разу, пока она смотрела им вслед. Продрогшая и озадаченная, она вернулась к костру. Марта что-то тараторила, разливая по плошкам похлебку, но Авалон ее не слушала. Голову занимали вопросы о будущем. И о прошлом. Внезапно оказавшись одна, она понятия не имела, что ей теперь делать с собственной жизнью. Дамиан не убил ее. Да, конечно, он и не смог бы, не убив себя, но ведь он клялся, что сделает это. А в итоге попросту отпустил ее на все четыре стороны.

Как и тот храмовник, который убил своего инквизитора.

Авалон долго смотрела в одну точку, пытаясь собраться с образами, метавшимися в ее голове, точно крысы по амбару. С его отъездом вся ее напускная бравада как будто испарилась, истлела, словно туман на солнце. Куда проще было казаться храброй и верить в это, когда Дамиан был рядом. Его присутствие будто подливало аквавита в огонь, раззадоривая ее злость и самоуверенность. Однако сложно было оставаться храброй наедине со своим одиночеством и страхом. Ярость, которую он пробудил в ней и пламя которой Авалон всю жизнь в себе гасила, грела изнутри, пока он не забрал с собой это тепло вместе с ее уверенностью в том, что сила не всегда приносит несчастья. Он не обязан был находиться с ней, пока обряд сживления не закончится, но Авалон как будто свыклась с этой мыслью. Дамиан же ушел, забрав с собой, как ей показалось, весь воздух, что был в ее легких. И теперь, оставшись один на один с разбившимися птицами своих надежд, она пыталась кутаться в плащ, который был бессилен против холода в ее душе.

Потом Марта отвлекла ее разговором о дальнейшем пути. Авалон даже сначала не поняла, о каком пути идет речь, ведь все эти недели это решали за нее. Сначала королевский эскорт лже-Каталины, потом Дамиан, а теперь Марта спрашивала ее мнения. Они могли пересечь границу выше по течению реки Хуркар, чтобы скоротать дорогу до столицы, а могли спуститься к низовьям и проехать мимо болот, чтобы через несколько дней оказаться в Наварре. Авалон растерялась. Она преодолела все опасности благодаря Дамиану и теперь страшилась отправлять в путь без него. Кроме того, она вдруг поймала себя на мысли, что не хочет возвращаться. Даже ради Каталины. Там, подле нее, тенью ошивался Дубовый король. Авалон понимала, что ее ненарушенная невинность превратит ее для него в лакомый кусок. Она представила себя гнилым мясом на тарелке, которым Филиппе водит по своим дрожащим телесам, и содрогнулась. Однако, несмотря на отвращение, она прекрасно понимала, что власть Персены над ее судьбой безраздельна и прочна: Авалон не убежит от нее, как бы старалась. Она убедилась во власти своей Трехликой Госпожи, когда Марта вмешалась в кровавую сделку. И часть Авалон жалела, что близости не случилось. Дамиан был инквизитором, да, но все-таки человеком честным. Ее тянуло к его прямолинейности. В этом он был полной противоположностью Филиппе, и уже одно это казалось оплотом надежности. А кроме этого… Сердце Авалон болезненно сжалось, когда она вспомнила его взгляд там, у источников, и свое имя, сорвавшееся с его губ. Было в этом столько дыма, что невозможно не подозревать огонь. Но она ожидала от него грубости и очередного оскорбления, поэтому решила действовать на опережение. Она хотела обидеть его, задеть, чтобы поколебать маску спокойствия на этом выразительном лице. Однако его самообладание было слишком безупречным, слишком возмутительно стойким, чтобы сломаться от тонкого жала ее насмешки. Она ушла, не оглядываясь, хотя часть ее желала остаться и ощутить его вьющиеся волосы под пальцами. А теперь он уехал, и она жалела, что не запустила в них руку.

Марта настойчиво окликнула ее. Авалон вздрогнула, выныривая из своих фантазий, и смущенно опустила взгляд. Марта повторила свой вопрос о выбираемом пути, который отозвался в Авалон четким пониманием, куда она хотела заехать. Бежать от судьбы бесполезно, — это она осознала, — но ничего не мешало ей растянуть путь до ее свершения. Авалон знала, что вернется к придворной жизни Каталины, потому что ей попросту негде было отыскать новую защиту. Знала также, что ее подложат под Филиппе как только она переступит порог замка. Но прежде, чем окажется под его телесами с устремленным в потолок взглядом, она должна была закольцевать свою историю. Тихий голосок нашептывал ей, что ночь с Филиппе будет последней ночью в ее жизни, поэтому единственное место, в котором она хотела сейчас оказаться, была деревня Лагуарда. Деревня, в которой она выросла и познала всю суть предназначения женщины. Деревня, в которой она с трудом не исторгла гранатовые зерна и определила тем самым свою судьбу. Деревня, в которой она потеряла родителей и бабушку. Деревня, в которой все началось.

Они выехали сразу же после завтрака, когда волосы Авалон окончательно просохли. Едва только преодолели клубы тумана и вернулись в зиму, день стал казаться приглушенным в тени высоких елей и серого, грузного неба. Авалон так привыкла к холоду, кусающему щеки и забирающемуся мерзлыми пальцами даже под самую теплую одежду, что не поверила глазам, когда день за днем снега становилось меньше. Окружающий мир менялся, словно они с Мартой возвращались в прошлое, убегая от времени. Единственным напоминанием об инирской зиме стали видимые вдалеке горы со снежными шапками, хорошо различимые в лунном свете — холодные, грозные и все же невероятно прекрасные. Под ногами же снег сменили гнилые опавшие листья. Даже воздух стал пахнуть иначе — влажным подлеском и прелой землей.

Марта использовала последнее зерно граната, чтобы снять усталость с лошадей — она не хотела делать привалов в неизведанной местности, учитывая, что они лишились двух сильных защитников. Опасаясь монстров, они по ночам ехали вдоль реки, чтобы в случае чего забраться на глубину и таким образом попытаться спастись. А по утрам их сопровождал наползавший от воды туман и окутывал серыми клочьями.

На пятый день вместо серого рассвета, постепенно делавшего мир слегка светлее, на горизонте появились облака, загоревшиеся красным и розовым. Жидкие лучи света запутались в колючих ветках тёрна, усыпанных пудрово-синими ягодами — такими же, какие росли за их домом. Этот отпечаток цвета и оживших образов прошлого приободрил Авалон, напомнив о том, как они с бабушкой проводили ритуалы очищения росой, едва только зарождалась заря. Она всегда просыпалась с трудом, долго дулась, натягивая на себя прохладную одежду, и плелась за бабушкой сонным воробышком. Невдомек ей было, что таким образом Владычица Слез делилась с ней своими знаниями, почерпнутыми от своей наставницы, поэтому и слушала вполуха. Впрочем, что-то да осело в ее памяти. Заметив тёрн, Авалон остановила лошадь, спрыгнула на землю и провела рукой по осыпавшимся листьям.

Первая капля росы самая сладкая, Авалон.

Бабушка дотрагивалась до своих губ, оставляла на лице влагу росы, потом шептала «что взяла, то возвращаю» и протыкала пальцы о шипы тёрна, обагряя их кровью. Авалон, к тому моменту уже просыпавшаяся окончательно, уважительно повторяла, и только после этого они с бабушкой обрывали ягоды. Как и магия, природа, созданная руками Персены, требовала платы. Собрав в подолы несколько горстей тёрна, они возвращались домой. Авалон ссыпала свою часть в чашу, а бабушка бросала свои ягоды в ступку. Настоем из ягод тёрна она лечила воспаления, предупреждала загноения ран и убирала отеки, облегчала приступы рези при справлении нужды и уменьшала болезненность лунный дней.

Размазав по лицу росу, Авалон улыбнулась. Были бы они с Дамианом рядом с местом, где растет тёрн, она поставила бы его на ноги намного быстрее.

А еще, ему бы наверняка понравился вкус осенних ягод. Или ее губ, на которых остался бы их сок?

Авалон поспешно отогнала подлые образы и, чтобы они не вздумали всплыть в ее голове еще раз, сказала, вторя интонации бабушки:

— Что взяла, то возвращаю.

Уколов палец о шип, Авалон дала паре капель стечь на ветку и с благодарностью общипала куст. Набрав несколько горстей, как и в детстве, в подол рубахи, Авалон поделилась с Мартой. Ночные заморозки помогли ягодам избавиться от кислоты и вязкости, поэтому зеленая мякоть, скрытая под сизой от воскового налета кожицей, размягчилась и стала сладковатой. Подкрепившись, Авалон обернула тряпочкой оставшуюся часть и убрала в суму[db1].

К концу того же дня они пересекли границу и оказались номинально в Трастамаре. На деле же это продолжались срединные земли — опасная территория, куда частенько заезжали дерзкие храмовники, желавшие пощекотать себе нутро и завоевать воинскую славу. До Лагуарды оставался день пути. К несчастью, ближе к ночи поднялся ветер, принесенный со стороны Инира — холодный и кусачий. Ливень начался стремительно: одна капля плюхнулась на лоб Авалон и, пока она медленно текла по носу, хлынул основной поток. Гул дождя глушил стук копыт и скрип седел, а потом ревущую тьму прорезали белые молнии. Следом грянул оглушающий гром. Лошади испуганно заржали, и Марте с трудом удалось их успокоить — сила граната утекала из ее крови. Ветер швырял лошадям под ноги бурые листья, хлестал по лицу водяными потоками и слепил глаза. Авалон промокла насквозь и замерзла. Кожа на руках стала влажной и похожей на морскую губку.

К утру река раздулась от непрекращающегося дождя, и Марта забеспокоилась, смогут ли они проехать по мосту. Преодолев вытоптанное пшеничное поле с пригнутой к земле стерней, они наконец-то добрались к обозначенной на земле дороге. Сначала она была не более, чем слабыми рубцами на затопленном лужами теле равнины: отпечатки копыт и ползущие следы колес. Но вскоре дорога приобрела явные очертания и провела их до самого моста, перекинувшего плечи через Хуркар, — вода в реке, взбаламученная дождем и бурая от ила, пеной кипела у деревянных опор, напоминая слюну на губах бесноватого, и заливала доски.