Чтение онлайн

— Посидим здесь недолго, дорогая, — сказала Марта, поправляя плащ, чтобы из-под него не выглядывали ноги Авалон. — Тебе полезно немного подышать свежим воздухом.

— Кто эта старуха? Ты ее знаешь?

— Это Элеонора Квитанская, — многозначительно изрекла Марта и смущенно пожала плечами.

Авалон поймала себя на том, что сидит с отвисшей челюстью.

— Не может быть! Та самая? — Осознавая, какую чушь говорит, она сама замотала головой так, что растрепала косу, которую ей, видимо, Марта и заплела, пока Авалон лежала с лихорадкой. Понизив голос, она прошептала: — Младшая дочь Бланки? Королева, которой никогда не будет?

Авалон, как и каждая придворная дама, была обучена истории. Не знать основ для придворной дамы было непростительным преступлением. Она до сих пор помнила боль от указки учителя. Именно ею он вбивал знания в «прелестные головы» благородным и не очень леди.

У Бланки было три дочери: Сарита, Палома и Элеонора. Обеспечив Трастамару, едва не развалившуюся после правления Филиппа Красивого, на всякий случай тремя наследницами, Бланка, видимо, думала, что сделает переход власти к своей старшей дочери, Сарите, спокойным. Однако смерть Бланки через шестнадцать лет правления, привела к гражданской войне. Муж Паломы, Гаспар де Мендоса, герцог Саргодба — предок Диего де Мендоса, — собрал вокруг себя сторонников и выступил с предложением короновать его жену, вторую дочь Бланки, ибо их брак Персена благословила уже двумя дочерьми, тогда как брак Сариты был бездетен. Поредевшая после правления Филиппа аристократия Трастамары разделилась ровнехонько на два лагеря. Четыре знатных рода на стороне истинной наследницы, Сариты, и четыре таких же знатных рода на стороне Паломы, наследницы, уже доказавшей свою плодовитость. Вне дрязг оказалась третья дочь Бланки, Элеонора, которой на тот момент исполнилось четырнадцать, и она уже была обещала принцу Вардена, брату короля. Старшие сестры смекнули, что помощь принца может оказаться решающей, поэтому принялись умащивать Элеонору обещаниями и титулами при своем дворе. Элеонора же была непреклонна — политические распри сестер ее не интересовали. Так и оставшись оплотом непоколебимости, она уехала в Варден, вышла замуж за принца и так бы, наверное, осталась блеклым именем в истории чужой страны. Однако Персена повелела иначе. Сарита и Палома пустили в ход армии своих приверженцев, а позже и сами вступили в схватку, использовав гранатовые зерна. Палома была убита руками и магией родной сестры, а ее дети стали наследниками королевы. Гаспар, которого отослали из Трастамары под угрозой смерти, не успокоился и подослал наемника к Сарите. Королева была убита. Селеста, ее племянница, должна была наследовать трон, однако Гаспар пожелал силой взять регентство над малолетней дочерью. Захватив замок, он пытался принудить Триумвират к пособничеству, но вмешалась Элеонора. Испросив разрешения у короля Вардена, она с частью их армии захватила столицу, свергла Гаспара и назначила регентшей себя. Все ожидали, что она приберет власть к своим рукам, возможно, присоединит Трастамару к Вардену, но Элеонора оказалась лишена политических амбиций и коварства. Она воспитала Селесту, как родную дочь, привила ей королевскую грацию, статность и прозорливость, что позволило Трастамаре окончательно выйти из смутного времени. За истинную силу и благородство Элеонору прозвали «Королевой, которой у Трастамары никогда не будет».

Каталина свою бабушку, Селесту, не застала. Та умерла гораздо раньше ее рождения. Именно поэтому Авалон с таким недоверием отнеслась к словам Марты. Как могло оказаться, что Элеонора Квитанская, дочь Бланки, была не истлевшими костями где-то в королевской усыпальнице Вардена, а живая в глухой деревне посреди срединных земель, на границе вечного противостояния Трастамары и Инира? Впрочем, если это правда, решила Авалон, это хотя бы объясняло, почему в ее присутствии так сникла Марта. Не каждый день оказываешься в доме человека такой важности.

— Ей же, должно быть, лет сто? — громко прошептала Авалон, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Как такое возможно? Мы же… все ведьмы, принимающие гранатовые зерна, умирают из-за последствий…

Нагнувшись так, чтобы говорить ей на ухо, Марта ответила, пожав плечами:

— Ну, она и похожа на скелет, согласись…

— Я слепая, а не глухая! — раздался крик из дома, и они обе вздрогнули от неожиданности.

Поняв, что больше реплик от Элеоноры не ожидается, Авалон, справившись с растерянностью, фыркнула:

— Раз слух у нее такой хороший, что же она на мои вопросы не ответила.

— Она и при жизни-то не была особо болтливой, наверное, — Марта вновь пожала плечами.

— Я все еще жива! — рявкнула Элеонора из-за двери. — И проживу подольше вашего.

Авалон разозлилась. Сбрендившая старуха наплела о себе с три короба, а они, две глупые коровы, развесили уши да внимают. Не могла ведьма, использовавшая магию граната, оказаться живой спустя сто лет, да еще и в какой-то глуши.

— Пойдем. — Она решительно взяла Марту под руку и, опираясь на нее, медленно пошла в ту сторону, где стоял молитвенник Персене.

Авалон быстро устала: лихорадка сильно вымотала ее, но ей хотелось отойти от дома полоумной старухи как можно дальше и перестать мысленно повторять ее пугающие слова. Они с Мартой спустились в реке, где цапли хлюпали в тростнике, расхаживая по отмели. Сапоги чмокали, погружаясь в густой бурый ил.

Темное дерево трех изваяний, прислоняющихся спинами, блестело в последних уходящих бликах солнца. Центральная фигура Матери была повернута к просителям, в одной руке держа разломанный гранат, во второй — младенца. Под ногами стояла большая пиала, наполненная дождевой водой, на поверхности которой плавали маленькие деревянные корабли.

Задашь вопрос кровью, получишь ответ кровью.

С помощью Марты опустившись на колени, Авалон с сомнением уколола палец о мачту одного из корабликов и капнула кровь в пиалу. С затаившейся надеждой на чудесное откровение, она долго ждала чего-то особенного, что могло облегчить ее смятение, но ничего не произошло. Только ветер все также шелестел в кронах и тростнике, цапли хлюпали по болоту, а из груди Авалон вырывалось сиплое дыхание. Решив, что Персена сочла ее недостойной из-за ее недавних дерзновенных и неподобающих мыслей, Авалон макнула пальцы в воду, дотронулась к своим губам и чреву. Помолившись Персене о прощении, Авалон не заметила, как ноги донесли ее, а заодно Марту, к той части деревни, где царствовала немая печаль. Разрушенные останки ее прежней жизни торчали погорелыми остовами, а тени от них лежали на земле, как острые черные зубы. Смерть в этом уже несуществующем доме не изменила ни деревню, ни мир, зато изменила Авалон.

Истекая кровью и продираясь сквозь колючий тёрн, она трусливо убегала от огня, криков и смерти. Храмовник, убивший своего инквизитора, не стал ее догонять, но за ней последовал куда более страшный хищник: вина. Это Авалон привела инирцев к своему дому. После ритуала, проглотив зерна, она узнала о том, что Дубовый Король живет вместе с мадам Монтре в Наварре, куда ей предстояло уехать учиться. Поняв, что совершила непоправимую ошибку, Авалон попыталась ее исправить. Забрав отцовского коня, она сбежала в сторону срединных земель, чтобы там переждать. Однако перст Персены привел ее к горящей деревне, которую потрошили инирцы. Три ведьмы пытались отстоять свой дом и успели убить нескольких храмовников. Это зрелище настолько ужаснуло Авалон, что она забыла об окружении и не заметила, как к ней подлетел храмовник. Он перехватил повод коня и вышиб Авалон из седла. Она упала, подвернув лодыжку и разодрав до крови руки. То, что произошло дальше, она помнила резкими всполохами. Он бросился на нее, целясь мечом в живот. Авалон закричала и вскинула руки. Храмовник взорвался ошметками мяса. Ее обдало кровавым месивом. В ушах застрял истошный вопль «Отец!». Глаза, застланные кусками плоти, едва видели дорогу. Авалон вернулась домой и, к счастью, переждала отъезд мадам Монтре. Однако несчастья оказалось куда больше: инквизиторы нагрянули по ее следу.

Авалон осела на колени и ухватилась за подол юбки Марты, как за буек в темном море горя. Она почувствовала, как по щеке скатилась одна слеза, за ней другие. Капли зачастили, словно дождь, все быстрее и быстрее. Авалон зарыдала. Ее разбитое сердце сжалось. Она стала раскачиваться взад-вперед, вытирала лицо и снова заливала его слезами. Она плакала бесконечно долго, утонув в море уныния, узница лжи, своего предательства и чувства вины. Марта молча гладила ее по голове и плечам, позволяя отдаться опустошающим эмоциям.

Авалон смотрела на то, что осталось от их дома, и понимала, что не сможет к нему подойти: она боялась его. Боялась, что, ступив на золу своего прошлого, навсегда испачкает его своей гнилью. Она не хотела осквернять их память собой и своим горем, которое она даже не заслужила. Ведь это была именно она, кто привела смерть к собственному порогу. Да еще и не свою. Хуже всего, она понимала, что никогда не сможет попросить у них прощения. Ее родные уже слишком далеко ушли в глубь Берега, чтобы она смогла докричаться до них с этой стороны. Это осознание вонзилось в ее сердце, подобно ножу. Да и даже если бы они простили ее, себя она никогда бы не смогла перестать винить.

— Кто там воет волком?

Авалон настолько углубилась в свою печаль, что не сразу поняла, откуда доносится голос. Марта помогла ей подняться, и она, смахнув слезы со щек, оглянулась. В сумраке между двух плотных зарослей тёрна показался мужской силуэт. Опираясь на трость, он подошел и подслеповато сощурился.

— Вы кто такие? И что делаете на земле Эйгиров?

— А ты сам кто будешь? — Марта сложила крепкие руки на груди. — И чего к честным людям пристал? Иди куда шел.

— Я здесь живу! — возмутился старик и потряс тростью. — Шли б вы отсюда!