Чтение онлайн

– Какая ж беда будет?

– Какая? В тюрьму запрут, в Сибирь сошлют.

– За что?
– воскликнула Христя.

А Колесник, точно не слышал ее, продолжал:

– И никто не скажет: "Все-таки он был человеком". Все-таки и мне хотелось жить. Все меня обвинят.

– Вот и не угадал. Вот и не все. А я?

– Ты... ты, спасибо тебе, только одна, может, и добра ко мне. Да что ты? Разве ты станешь рядом со мной, когда меня из тюрьмы поведут на судилище? И ты, как другие, от меня отречешься,- сказал он и умолк.
– Я буду молиться за тебя. Может, моя молитва дойдет до бога, он услышит ее и помилует тебя.

– Где уж там! Никто меня не помилует. Нет никого за меня - все против меня.

– Да ты ведь сам так ведешь дела, что все тебе врагами становятся,сказала Христя.

– Как?

– Так. Вот ты прижал слобожан, а они, наверное, были бы за тебя, если б ты так не делал.

– Что ж они?

– Что? люди! Не стало бы тебя - добрым словом помянули бы. Вот, сказали бы, добрый был пан.

Колесник грустно и горько улыбнулся.

– Что же мне делать?

– Что? Прости им долг, что за ними остался. Верни им пруд, огороды. И они будут молиться за тебя.

Колесник понурился и долго-долго думал.

– Добрая у тебя душа, Христя, жалостливое у тебя сердце,- с чувством сказал он.- Пожалуй, твоя правда. Хоть кому-нибудь сделать добро, хоть капельку лучше стать. Кирило!
– крикнул он на весь дом.

Кирило как из-под земли вырос.

– Вот что, Кирило,- опустив голову, заговорил Колесник.- Завтра или послезавтра я отсюда уеду. Там со слобожан следует триста рублей. Собери народ и скажи, что я прощаю им этот долг. Вовку и Кравченко тоже скажи, что на пруд и огород они права не имеют. Пусть все будет по-старому.

Кирило, не веря своим ушам, глядел то на Колесника, то на Христю. "Что это?
– думалось ему,- что это?"

– Скажи им,- продолжал Колесник,- что, пока я жив, все будет по-старому. А не станет меня - может, они меня добрым словом помянут, может, кто помолится за меня.

– А как же деньги Вовку и Кравченко за аренду?
– спросил Кирило.

– Деньги я верну,- сказала Христя и хотела бежать к себе в комнату.

– Стой. Эти деньги тебе останутся. Выручишь с хозяйства, Кирило,вернешь, а может, я пришлю из губернии.

Кирило чуть не прыгал от радости.

– Вот это, пан, по-божески, да, это по-божески!
– сказал он.

– Так слышишь? Когда я уеду, скажешь им. Скажи, пусть уж заодно и за Христю помолятся.

– Что ты? Что ты? За что это? Разве имение мое?

– Тсс!
– зашикал он и махнул Кирилу рукой - ступай, мол, себе.

Тот, поклонившись, вышел. А Колесник встал, походил по комнате, подошел к Христе, взял ее за голову и прижал к ее белому лбу пухлые губы.

– Это за ум,- сказал он, поцеловав ее,- а это за сердце!
– и, склонившись, он прижал губы к ее высокой груди.

У Христи от радости только глаза сияли.

11

Через два дня они уехали. Никогда еще Христя не была так довольна и весела, как в эти два дня. Она ожила, расцвела, словно свет опять увидала. И таким он показался ей прекрасным и милым, а люди такими добрыми и предупредительными. Уж на что мрачна и неразговорчива была бабка Оришка (Кирило не утерпел и рассказал ей про наказ Колесника), и та ей казалась уже не такой страшной, как раньше. Христя подарила ей на память свой черный платок.

– Носите на здоровье и меня вспоминайте!
– сказала она, не замечая, что Оришка вырвала этот платок у нее из рук, точно хотела отнять его, и даже спасибо не сказала, даже головой не кивнула.

На что ей эта благодарность, если она чувствует себя такой счастливой? Не замечала она и того, что Кирило ходит за ней, как за собственным ребенком, в глаза ей глядит, предупреждает всякое ее желание, прямо молится на нее. Она и ему подарила шелковый платочек на кисет.

Кирило прямо ошалел от радости, он обеими руками схватил этот платочек, прижал к губам и, поцеловав, с дрожью в голосе сказал:

– Не буду я шить из этого платочка кисет. А как стану умирать, велю в гроб его положить. Он мне и на том свете будет напоминать про добрых людей, мне с ним и в земле легче будет лежать.

Они выехали после обеда, уже под вечер. Не успела во двор усадьбы въехать повозка, как слобожане стали робко собираться под горой у дороги. Они бы, пожалуй, и в усадьбу явились, если бы Кирило строго-настрого не приказал им и носа туда не показывать. Только когда повозка спустилась с горы, Колесник заметил серую толпу мужиков; сняв шапки, они кланялись и желали ему счастливого пути. Ребятишки не утерпели и, визжа на все поле, пустились вдогонку за ними.

– Кирило все-таки не выдержал,- сказал Колесник и отвернулся. Зато Христя то и дело озиралась, низко кланяясь и улыбаясь ребятишкам, которые, обгоняя друг дружку, как мячи, катились по обочинам дороги. Визг, шум и гам, словно галочий крик, не стихал ни на минуту. Если б не сухая дорога, по которой колеса повозки громыхали, как по мостовой, этот оглушительный детский крик, верно, скоро прискучил бы Христе. А сейчас он ее забавлял: она то оглядывалась назад и махала рукой, словно что-то бросала детишкам,и они устремлялись вперед, так что крик их настигал повозку, то отвертывалась,- и крик смолкал, только колеса тарахтели по наезженной колее.

– Да будет тебе забавляться с этими щенками,- сурово сказал Колесник, надвинув на голову легкий капюшон своего серого плаща. Христя, прикрывшись платком, понурила голову.

До самой Марьяновки они ехали молча. Слышен был только конский топот, грохот колес, да возница, покрикивая порой на какую-нибудь из лошадок, стегал ее кнутом, чтобы не отставала.

Солнце садилось, когда они въехали в Марьяновку. Мягкий оранжевый свет разливался над хатами, садами, огородами, в глухих углах сгущались темные тени, вечерний сумрак стлался по земле. Воздух был неподвижен, пыль стояла столбом и не оседала. Там, за этой густой завесой пыли, слышалось блеяние овец, где-то мычала корова, бык ревел на всю деревню, говор, крики баб сливались с его призывным ревом. Перед отходом ко сну деревня шумела; скоро она затихнет,- как только солнце спрячет свой светлый лик и ночная тень ляжет на землю, все смолкнет до утренней зари.

Пока ехали по деревне, Колесник супился и не глядел по сторонам, зато Христя, поминутно вертя головой, все разглядывала. Каждая хатка, каждый уголок были ей знакомы, со всеми ними было связано ее прошлое. Там она еще ребенком испугалась собаки, тут справляли Купала, а там собирались на гулянье, и теперь вон сколько видно девушек. Все это, живо напоминая ей прошлое, казалось, радостно приветствовало ее, словно она встретилась со старыми знакомыми и они стали вспоминать о минувшем. Все было ей мило. Только шинок на том месте, где стояла их хата, неприятно поразил ее. Проезжая мимо, она отвернулась, чтобы даже не видеть его.