Чтение онлайн

Когда они миновали Марьяновку и выехали в поле, солнце уже село. Только запад горел оранжевым огнем да тучи, нависнув над ним, багровели, как сгустки крови, а кругом все тонуло во мраке. Над полями вставала темно-зеленая вечерняя тень, небо стало исчерна-синим, и в густой его синеве пробивались желтые точки,- это загорались звезды. Тихо и уныло вокруг, только изредка во рву застрекочет сверчок или издали долетит крик перепела. Одни лошади топочут, бегут трусцой да колеса громыхают по сухой дороге.

– Если б ты знала,- сказал Колесник так жалобно, что Христя вздрогнула, не узнав его голоса,- если б ты знала, как мне не хочется ехать в этот треклятый город!

Христя молчала.

– И так всякий раз. Едешь - как на казнь!
– проговорил он, помолчав.

– Почему же?

– Эх,- вздохнул Колесник.- И почему не дано богом человеку жить так, как ему вздумается? Как ему хочется? Отчего всякий раз, когда он чувствует себя счастливым, откуда-то из-за спины или из самой глубины сердца отзовется вдруг воспоминание и отравит его счастье? Отчего это?

Христя молчала, не зная, что сказать, не понимая, на что намекает Колесник.

– Ну, на что мне жена?
– выпалил он, не дождавшись от Христи ответа.На что она мне теперь, когда есть у меня другая и лучше и милей? Женили меня молодым парнем, чуть не мальчишкой, чтобы не распустился. Разве я видел свет, знал людей, разве мог шевелить мозгами так, как теперь? Только стал на ноги - показали мне девушку. Вот тебе невеста. Бери за ручку и веди в церковь. Я и послушал дураков, чтобы потом проклинать тот день и час, когда она явилась на свет и когда стала моей нареченной. Кто ее выбрал, кто женил меня? Родители! "Поженим детей",- сказали они и поженили на нашу беду. С первого же года начались у нас нелады, споры и перекоры. Свой дом хуже тюрьмы стал! Ты ли в гостях, у тебя ли гости - слова лишнего не скажи, чужую жену приветить не вздумай, пошутить с девушкой не смей. Вечно на ножах! "И такой-сякой! И пропала-то за ним моя бедная головушка, и жизнь-то свою я за ним загубила". Пока молод был, стерегся, да и ее жалел. А потом заела она меня, загрызла вконец... Плюнул на все: будь ты неладна! И вот теперь люди винят меня, говорят: "Не держится ни закона, ни обычая". А что мне, слаще было, когда я крепился, держался? Счастлив я был? Посадить бы их на горячий под,- небось закричали бы: горячо! А тебе, вишь, нельзя. Ты молчи! Вот теперь приедем в город - надо идти к ней, к хозяйке, на поклон. Чтобы голову намылила. Как, скажут, был в городе - и не был у жены? А что мне и глядеть-то на нее тошно, это им все равно. Эх, жизнь! Никогда не выходи, Христя, замуж: свяжешь себе руки, вовек не развяжешь. Будь лучше вольной птицей. Лучше, говорю тебе, так.

Христя глубоко-глубоко вздохнула.

А Колесник, помолчав, продолжал. Его мучили мрачные мысли, тяготили недобрые предчувствия, голос его был от этого жалобен и возбуждал сочувствие. Перебирая печальные события своей жизни, он дошел, наконец, до Веселого Кута. Зачем он его купил?

– Вот скоро будет земский съезд. Вывози кривая из вражеского стана! Вывози... Где уж там тебе, колченогой вывезти... чует мое сердце: не сносить тебе, Кость, головы!
– пророчески сказал Колесник и умолк.

Христя огляделась: как море, простирались вокруг них поля, одетые ночною тьмой. Нигде не шелохнет, только звезды мерцают в темном небе. Ей стало тоскливо-тоскливо, как может быть только в пустыне. Они долго ехали молча.

– Вон уже светит моя мyка своими злыми глазами!
– проговорил Колесник, подняв голову.

Христя посмотрела - далеко за горой, словно догорающий пожар, колебался, трепетал в ночном мраке желтый свет. Христя поняла, что они подъезжают к городу.

– Я сойду на базаре, а ты поезжай к Пилипенко в гостиницу. Хоть Пилипенко и враг мой, но у него номера получше... Жди меня, я заеду за тобой,- прошептал Колесник, когда они въехали в город. И, поймав ее руку, он молча прижал ее к своему сердцу. Оно у него молотом стучало в груди.

– Тпру!.. Стой!
– крикнул он, когда они въехали на базар.

Колесник встал.

– Спасибо вам за компанию! Спокойной ночи!
– громко сказал он, еще раз схватил руку Христи и, сжав ее так, что Христя чуть не вскрикнула, пошел быстрым шагом и вскоре скрылся в ночной тьме.

"Старый - что малый",- подумала Христя, и от жалости у нее защемило сердце. Ей стало вдруг так грустно, так горько. Лет восемь назад ее вел сюда Кирило, утешал и успокаивал, а теперь она ехала, как равная, с хозяином Кирила, и ей приходилось утешать его... Такова жизнь! А кто знает, что ждет ее впереди? Не придется ли ей, и голо и босо, в зимнюю пору опять проходить через этот город, возвращаясь домой, и красться по темным улицам, чтобы с кем-нибудь не встретиться, чтобы кто-нибудь ее не узнал?

"Жизнь - что долгая нива,- думала она, оставшись одна в тихом номере,пока перейдешь, и ноги поколешь и порежешься на колючем жнивье".

Вот и в этом городе сколько раз судьба то улыбалась ей, то наносила удары, пока не выгнала вон мыкаться по свету. Она вспомнила Загнибедиху, которая была так добра и тиха, Загнибеду, который наделал ей столько хлопот, Рубца, Проценко, жену Рубца, которая когда-то так тяжко ее обидела. Бог с ней! Она не помнит зла. И Марина не меньше обидела ее, когда приревновала к ней своего мужа. "А где теперь Марина, где Довбня? Хоть Марина, может, и сейчас на меня сердита, а все-таки я завтра пойду разыщу ее. Днем мы, наверно, не поедем, старик боится и людей и солнца - пойду, пойду". С каким-то легким чувством думая о том, как она разыщет Марину и что та скажет ей, когда они встретятся, Христя легла спать и скоро заснула.

На другой день за чаем она стала расспрашивать горничную, которая прислуживала ей, не знает ли она Довбню.

– Довбню?
– удивилась та.- Да кто его в городе не знает? Нет такого забора, под которым бы он не валялся пьяный. Совсем спился с кругу.

Христе тяжело было слушать такие слова. Живя у Довбни, она узнала, какое у него доброе сердце, видела она тогда и то, что Марина совсем за ним не смотрит, как полагается жене смотреть за мужем, пьяного часто выталкивает на улицу, и он всю ночь топчется под окнами, называет ее всякими ласковыми именами и христом-богом молит пустить его в дом.

– А где он живет, не знаете?

– Да, говорю вам, спился с кругу!
– отрезала горничная.- Нагишом бегал по городу. Сколько раз его и в больницу забирали - не помогало. Говорили, в губернский город надо везти, в сумасшедший дом. Да вот что-то не видно его, верно, уж отвезли.

– Он, кажется, был женат. Жена его жива?

– Жена? Да и жена у него такая же. Она-то, кажется, и довела его до этого. Он, видите, с простой жил, а потом женился на ней.

– Не знаете, где она живет?

– Не знаю. Говорили, будто где-то на окраине.- И горничная назвала имя хозяина.

После чая Христя собралась и пошла прямо туда, куда направила ее горничная. Ей долго пришлось плутать по городу и расспрашивать, пока, наконец, на самой окраине она не разыскала нужный дом. Над оврагом, куда вывозили и сваливали городские нечистоты, стоял на отшибе домишко, без плетня, с дырявой кровлей, с пузатыми стенами, покосившимися окнами и дверью, вросшей в землю. Это и был тот самый домишко, где ютилась Марина.

Пригибаясь, чтобы не удариться о притолоку, Христя насилу влезла в эту конуру. Снаружи домишко казался опрятнее, чем внутри. Стены грязные, облупленные, темные потеки проступили на них от потолка до самых лавок, целые гнезда паутины повисли в углах, длинными нитями ее затянут весь потолок. Неровный земляной пол по щиколотки завален мусором и грязью. Печь от копоти вся в черных пятнах. Сквозь позеленевшие стекла еле пробивается свет, окутывая хату полумраком, точно кто-то надымил и дым клубится, не находя себе выхода.