Чтение онлайн

– Да погоди, дай слово сказать... Вот так всегда!.. Ну - я! я виноват!
– крикнул Довбня.

– А кто больше виноват?
– снова спрашивает Марина, отходя понемногу.

– Ты!
– сердито отрезал Довбня.- Ты никогда путного слова не скажешь! К тебе с лаской, а ты с таской! Тебя просишь, а ты к черту посылаешь!.. Ты говоришь - женись. Ладно, пусть будет по-твоему! Да подумала ли ты, что это за жизнь у нас будет? И я горяч, да и ты - огонь! Тебе слово, а ты десять... Да мы друг дружку зарежем, дурочка!

– Теперь небось дурочка стала, а раньше умная была!

– И раньше была такая! Только таилась, не показывала людям своих зубов. А когда показала, так и видно стало, что ты за перец!

Марина только тяжело вздохнула и тряхнула головой.

– Опять же и то...- продолжал Довбня.- Кто первый пошел на разрыв? К кому евреи каждый день шасть да шасть да шу-шу, шу-шу?.. Зачем, спрашиваю, сюда евреи повадились? "Да это я кораллы хочу купить!.." Что ж, кораллы так кораллы. А это ты, выходит, ехать собралась. Какой-то молокосос из нищих панов загляделся на твои глаза и подговаривает ехать к нему. Ты ведь согласилась? Ты первая согласилась! И у меня не спросила. Сказала евреям: ладно, поеду! А мне чужие люди об этом рассказали... Так это что, по-твоему?.. Мне, думаешь, легко было слушать? Легко, а? Ты вот подумай: что, если бы ты была моей женой, а тут откуда ни возьмись фертик с улицы... И ты вешаешься ему на шею! Каково было бы мне на это смотреть?

– Да ведь это если б я женой была... А теперь я что?

– Жена!
– крикнул Довбня.- Что невенчанная? Плевать мне на это! Я тебе сказал, что не брошу,- и не брошу! Теперь ты первая пошла на разрыв; а если бы мы были обвенчаны и ты бы это сделала... смотри!..- Глаза у него загорелись, пальцы скрючились.- Вот этими руками на том самом месте, где поймал бы, так бы и задушил тебя!- крикнул он в исступлении, тряся головой.

Воцарилась мертвая тишина, кажется, если бы в ту пору еще были мухи, то слышно было бы, как муха пролетит.

– Марина!
– немного погодя тихо и ласково продолжал Довбня.- Будет уж... Я все тебе верну, все... и платья... и монисто... все!

– Ну его к черту!
– буркнула Марина.

– Едешь?
– грозно крикнул Довбня.

Марина молчала. Довбня подошел к ней. Руки у него дрожали, он весь трясся.

– Знай же, Марина, это в последний раз!.. В последний!.. Слышишь? крикнул он, шагнув к ней и заглядывая ей в глаза.

Христя сидела сама не своя. Она боялась, как бы не было худа, так грозен и решителен был Довбня.

– Слышишь?

– Слышу...- глухо ответила Марина.

– Так вот слушай: и будешь тужить, да нельзя воротить!
– проговорил он и, пошатываясь как пьяный, пошел прочь.

В кухне стало еще тоскливей, еще сумрачней, совсем как в тюрьме или в глубоком подземелье: темно, холодно, неуютно... Свеча нагорела; от облупленных стен наползала тьма, черный пол зиял, как пропасть; густой мрак носился по кухне, а посреди него, как утес среди черных волн, белела огромная печь. Марина сидела около стола и презрительно глядела на дверь, за которой исчез Довбня. Скрип его шагов еще слышался в сенях, но все удалялся - пропадал. Христе показалось, что счастье Марины уцепилось за эти шаги и теперь уходит от нее. От жалости у Христи заныло сердце...

– Ах, какая ты нехорошая, Марина! Какое у тебя злое, недоброе сердце,сказала она подруге.

– О-о, зато они добрые! Зато они все такие добрые!- крикнула Марина и начала ругаться.

– Разве ты не видишь, Марина, как он жалеет тебя, как убивается? Он любит тебя.

– Любит?
– переспросила Марина и плюнула.- Вот какая ихняя любовь!

– Ой, гляди! Как бы не попасть тебе из огня да в полымя!..

– Лучше не будет, и... хуже не будет! Как говорится: хоть плохой, да другой.

– Другой?
– чуть не крикнула Христя. Она не ожидала этого от Марины. "Как! Через месяц - другой? Через неделю? через день? Если б я полюбила, то полюбила б навек, а эта говорит - другой!.." Как обухом по голове ее ударили,- так потрясло ее это слово. Она еще немного посидела, но уже больше об этом не заговаривала: боялась, как бы не услышать от подруги чего-нибудь похуже.

Когда она вернулась домой, у них уже легли спать. Хотя Марина провожала ее, Христе так страшно было идти по глухим улицам, где только подслеповатые фонари светились, как глаза у кошки, и царила глухая полуночная тьма. Зато на Марину точно стих нашел: провожая подругу, она то откалывала на тротуарах трепака, так что эхо раздавалось кругом, то кричала "тррр", то насвистывала, как пьяный бродяга.

"Одурела Марина, совсем одурела,- думала Христя, ворочаясь на постели.- То плачет, то злится, то вон какие штуки выкидывает. Вот до чего доводит любовь! Неужели так со всеми бывает? Неужели и со мною так будет, когда я полюблю? А ведь будет! Вон и Марья сколько горя хлебнула из-за этой любви. И Марья меня предостерегала... Не хочу, не хочу я принимать от тебя горькую муку! Сколько ты людей изувечила, сколько душ загубила? Сохрани меня, матерь божия, от этой напасти!" - молилась Христя от всего своего чистого сердца. А где-то в самой глубине его шевелилось новое чувство, неизведанное, отрадное и вместе с тем злое; и тянуло и манило, то пробуждая в душе сожаление, то вселяя надежду на счастье...

Через неделю Довбня пришел к Проценко и, подвыпив, рассказал ему, что Марина все-таки уехала. Рассказывая об этом, он так горько плакал!

Христе жалко стало его, жалко, как родного брата.

– Ну, и нехорошая эта Марина,- сказала она Марье,- до слез паныча довела.

– Молодец Марина,- возразила та.- Знает себе цену. Так им и надо. Обманывай их, пока молода и здорова. Плачем мы от них кровавыми слезами, пусть же и они поплачут!

Христя в ответ только тяжело вздохнула.

9

Прошла еще неделя. За эту неделю слух о Марине облетел весь город. Где только он не побывал, где не погулял? Носило его по улицам и базарам, залетал он в панские дома и в купеческие хоромы, не миновал он и простых мужицких хат. Всюду гулял этот слух, всюду будил сонную обывательскую жизнь. Только и разговору было, что про паныча, про Марину и Довбню. Старые паны обсуждали молодого повесу, который недавно отсудил у дяди отцовское наследство и теперь протирал отцовским денежкам глаза. Купцы, потирая руки, горой стояли за паныча: когда же, мол, и погулять-то, как не смолоду?.. Они надеялись, что все его добро скоро перекочует к ним в лавки. Жалели они только Довбню, который так убивался о беспутной девке. Подпоив его, они то смеялись над его любовью, то советовали ему остепениться, стать человеком. "Этого цвету много по свету!" - говорили они ему. Да, видно, не утешали Довбню их советы: запив дома, он скоро стал таскаться по шинкам, пока не остался и без денег и без платья. Оборванный, опухший, слонялся он по улицам, выпрашивая у встречного и поперечного копейки, чтобы опохмелиться. Еврейские служанки, провожая его глазами, кричали: "Любовь не картошка!" Только простые люди, мужики, угрюмо смотрели и на Довбню и на молодого паныча, который рядом с разряженной Мариной раскатывал по городу на бешеной тройке. "К тому теперь дело идет,- говаривали они.- Вот подождите немножко, спустят панычи отцовское добро, так и служанкам рады будут, лишь бы их хлебом кормили!"

Всяк судил по-своему. Одни раздумывали, подходит ли этот случай к старым обычаям, другие - на пользу ли он человеку, или в убыток,- с этой стороны тоже судили. Дальше этого никто не шел, никто не пытался покопаться в человеческой душе, заглянуть и в свое собственное сердце, спросить самого себя: "А что бы я сделал, если бы слепая судьба поставила меня на место Марины или Довбни?"

Одна только Христя так об этом думала. Молодая, неопытная, она все это принимала близко к сердцу; неразрешимые загадки волновали ее ум. Она видела, что жизнь толкает ее на тот самый путь, по которому пошла Марина. Найдет ли она на этом пути свое счастье, или ждут ее горе и беда? Вон Марья говорит: молодец Марина! Обманывай их, пока молода и здорова!.. А что, если Марину обманут? А что, если она лишится красоты и здоровья? Что тогда будет?