Чтение онлайн

— А, это вы?.. Вы еще здесь…

Он поставил портфель на пол и в задумчивости потер руки.

— Удивительно устроен человек. Сознайтесь, святой отец, что вы надеваете сутану через голову. Но пуговицы до земли совершенно необходимы: это для того, чтобы прихожанину не пришла в голову такая греховная мысль.

— Я никогда не надевал сутану через голову, — с достоинством парировал священник.

— Так, значит, промах? Ну что ж, случается и такое. — Профессор прошелся из угла в угол, беззвучно жестикулируя, словно разговаривал сам с собой. — Тогда попробуем другой пример. Много ли нужно для воплощения человеческих иллюзий? Мы-то с вами профессионалы и прекрасно знаем, что для этого необходимо что-нибудь таинственное и запретное. Какой-нибудь истукан, ларец со святыми мощами или, на худой конец, шкаф. Тут важно осчастливить клиента двумя вещами: абсолютной доступностью для обозрения снаружи и мистическим страхом перед соблазном залезть и покопаться внутри. Лучший способ пробудить фантазию, населяющую любой темный угол призраками усопших, замороженными биополями или хронопсихическими траекториями. А для нищего калеки, который ходит сюда играть в футбол, в этом шкафу — нога. Нога! — выкрикнул он вдруг с неожиданным жаром. — Ему плевать на абстрактные категории, ему ногу подавай!

С этими словами Профессор резко вставил руку в зазор между шкафом и стеной. Дверцы хронотрона мгновенно распахнулись, и священник на всю жизнь запомнил то, что увидел внутри. На верхней полке шкафа одна жестяная банка пива стояла, а другая лежала рядом чуть наискосок. На нижней полке покоились стопки тугих разноцветных пачек.

— И вот что любопытно, — продолжал Профессор. — Этот футболист — единственный создатель самостоятельной религии. Остальным пришлось помогать. Кстати, хочу попросить вас о небольшом одолжении. Эта газета с заметкой о запрещении хронотрона — она ведь у вас с собой? Чертовски устал каждый раз сочинять её заново.

Не чувствуя ни удивления, ни стыда, священник достал из рукава газетную вырезку.

— А впрочем, я всегда боялся показаться неблагодарным, — произнес Профессор. — Это вам, святой отец.

И переправил из шкафа на стол всю гору кредиток. А пиво со словами «Это нам еще понадобится» бросил в портфель. Шкаф опустел.

— Что это? — спросил священник.

— Пока дождешься настоящего покупателя, собирается кое-какая мелочишка. Можете еще раз починить кафедру или построить новый храм.

— Эти деньги добыты чудовищным обманом, — устало возразил священник. — Храм на них не построишь.

— Неужели?

Руки Профессора проворно заработали, воздвигая из разноцветных пачек причудливое ажурное строение, увенчавшееся свернутым из отдельной кредитки остроконечным шпилем.

— Только на это они и годятся, — подытожил он, завершив постройку. — На твердую валюту их не меняют.

После чего сграбастал только что отстроенный храм, вновь обратив его в кучу бумажек, и придвинул все это к священнику:

— Забирайте, это ваша доля. И к вам, и ко мне они приходят за собственными иллюзиями. И только настоящий покупатель приходит, чтобы хоть раз в жизни чего-нибудь захотеть и что-нибудь почувствовать. А иллюзия у него ровно одна: что это где-нибудь можно купить.

И Профессор неторопливо спрятал выписанный Кузнечиком чек в карман пиджака. Затем направился к зазвонившему на письменном столе телефону и после паузы отрывисто проинструктировал:

— Я же сказал: никого не будить. Очухаются — сами расползутся. С этим? Всыпьте двойную дозу. Будет дергаться — всыпьте еще.

Он бросился трубку и вернулся за портфелем.

— Что вы с ним сделали? — произнес священник с безучастным любопытством.

— Ничего страшного. Немного проспится. Мы ведь не звери: оставляем ему кое-какую хрупкую мебель, пусть утешится. Впрочем, это все предположения. Никогда не видел последнего акта.

— Предпочитаете вовремя удрать от судебного преследования?

— А как вы представляете себе иск к человеку, работающему строго по лицензии? Может быть, в том, что четыре века назад истец недополучил султанскую дочку с турецкой пикой впридачу? Настоящий покупатель на острове только один. И платит только один раз. Мне здесь больше нечего делать.

— И вся эта комедия только для того, чтобы приманить единственного?

Здесь Профессор болезненно поморщился и надсадно пропел:

— Молодой человек, опять вы о результате. Научитесь любить тернистый путь настоящего художника, иначе вы не спасете ни одной души. — И уже в дверях обернулся, чтобы добавить: — Совсем забыл спросить: вы теперь рады? Боюсь, правда, здесь без меня опять упадут нравы. Ну да вы же сами видите, как получилось…

И он горестно развел руками.

Священник вновь остался один. Глядя на дверь, он долго ждал чего-то еще, какого-то последнего штриха, комментария, пока не понял, что все уже кончилось. За окном густел вечер, ленивый сквозняк забрел в комнату и прошел легкой волной по портьере, в коридоре за дверью затаилась тишина. Хотелось сидеть, забыв про руки и ноги, ничего не делать, ни о чем не думать. В голове плыл легкий опьяняющий лиловый вечерний туман. Обрывки мыслей, таких же безразличных и бестелесных, как уличные голоса из далеких заоконных сумерек. Нельзя было шевелиться, нельзя было нарушать эту бестелесность и безболезненность. Он сегодня слишком много шевелился. С него, пожалуй, хватит.

Что он скажет в воскресенье с кафедры? Храму, скажет он, нужен новый проповедник. Тот, что есть, никуда не годится. Да, скажет он, я не уберег вас от этих чудовищно ловких беспощадных пальцев, и они выстроили храм заблуждений на ваших самых сладостных, самых заветных мечтаниях — это пострашнее, чем пирамида из христианских черепов. Вы теперь пусты и мертвы. Какая ж вам теперь нужна проповедь! Я-то в убогом своем простодушии думал, что он алчет ваших денег. Плевал он на ваши жалкие гроши, вот они все на столе — спрессованный в пачки строительный мусор. Ему нужны были ваши суеверные сплетни, ваши наивные прозрения вокруг заметки в курортном листке, ваши ухмылки при взгляде на дверную табличку — знаем, дескать, по какой лицензии здесь работают! Все это вы сами натаскали ему, камешек за камешком, и он тренированными пальцами выправил своды храма. Храма новой веры, храма Настоящего Покупателя.

Почему в последний день мы приходим вместе? Как ему удается так точно выверить экватор между полюсом веры и полюсом безверия? А ведь я ему тоже нужен, могу гордиться. Единственный зритель, незаменимый статист, блестящий исполнитель аплодисментов.

И священник несколько раз с расстановкой хлопнул в ладоши.

Он еще немного задержался, надумав вдруг выстроить на столе недавно виденный бумажный храм. Но работа не ладилась. Шпиль годился разве что на кулек для кокосовых леденцов, а вместо готики получались прямоугольные будки. Жить в таких, наверное, хорошо, а молиться не захочется.

От этого занятия его вскоре отвлекли послышавшиеся из коридора неверные шаги и всхлипы. Выглянув туда, священник не сразу узнал одного из своих прихожан, стоявшего у соседней двери. На нем был обтрепанный сюртук, надетый поверх пестрой майки, а голую шею чуть пониже кадыка украшал галстук-бабочка. Взгляд его описал дугу, подобно тому, как актер оглядывает рукоплещущий ему театр, и, приложив руку к груди, прихожанин отвесил публике величественный поклон. После чего резко мотнулся в сторону и ввалился обратно в дверь, распахнув её плечом. Священник последовал за ним.

Бесконечный зал был заполнен рядами кресел, каждое из которых приютило по клиенту. Иные напряженно сидели, словно проглотивши аршин, и смотрели прямо перед собой. Иные сладко дремали, съехав почти до полу. Несколько фигур стояли в разных местах зала в немом остолбенении. Никто не шевелился. Все вокруг было освещено цветными бликами. Священник нашел, откуда исходит этот свет. Свет шел от стоявшего в углу прозрачного шара, оклеенного аляповатыми обрезками цветного пластика. Священник толкнул шар, и по стенам поплыли яркие разноцветные фантастические пятна — подобно вечерним облакам его далекой родины, дарящим жадному чуткому глазу диковинных зверей и лица таинственных великанов.