«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004
Шрифт:
Зал пришел в движение, по рядам поползли шорохи и шепот, кто-то монотонно забубнил молитву. Неподалеку от священника заикающийся юноша пронзительно выкрикнул: «Д…д…дамы и г…гс…пода!» — и затих, блаженно откинув голову. «Единственный мой!» — ответил ему страстный шепот из глубины зала.
— Вот он! Вот ты где! — услышал священник и почувствовал, как чья-то рука схватила его за щиколотку. Это оказался всего лишь мальчишка лет восьми, который настиг под сутаной ботинок святого отца. Теперь он стоял рядом на четвереньках и гладил вновь обретенного друга. Котенок, понял священник. Мальчик нашел его.
И в этом завораживающем хороводе перетекающих друг в друга цветных миров святой отец внезапно увидел. Он увидел прекрасный храм с ослепительными витражами и взметнувшимся до небес бесконечным шпилем. Он увидел и услышал, как множится и ликует текущая в храм толпа людей, как безгранично уходят вширь и вверх витражи и своды небывалого храма. Вот вознеслась и заметалась под сводами тонкая отчаянная жалоба органного рожка, вот она утонула в поднявшейся от фундамента храма тяжелой и долгой басовой волне, вот грянул, вырастая из нее, обретая пространство и блаженство согласного звучания, ликующий хор. И взлетел над ним, увлекая к свету и бесконечной радости, пронзительно чистый и прекрасный одинокий голос. Это он ведет людей к свету истинной веры и спасения. Это он разит непобедимого тысячеглавого дракона людских суеверий и простительных слабостей. Он бьет и добивает — он, отец Александр из церкви Святой Троицы.
…Фонарь оказался менее прочен, чем можно было предположить. Зал осветился тусклой полосой от светящей в открытую дверь коридорной лампады. Мальчик брезгливо оттолкнул чужую ногу и пополз между кресел за пропавшим котенком.
Люди очнулись и все разом заспешили домой. Сначала они двигались в молчаливой панике, спотыкаясь о кресла и торопливо отталкивая друг друга. Потом сгрудились в узких дверях бесформенным комом. Кто-то визжал и жаловался, кто-то пихал других под бока или бил наотмашь по лицу — всем очень хотелось на улицу. И отцу Александру до смерти хотелось на улицу тоже. Он спешил узнать, остались ли еще на свете грубые мостовые, скрипучие тележки, простые неправедные лица. То, о чем никогда не мечтаешь и без чего так невыносима жизнь.
Узкая дверь всасывала людей — они падали, вставали и затем разбегались в разные стороны. А отец Александр, выбравшись из зала, стал искать еще одну дверь — в лабиринте темных коридоров и анфилад, в бесконечных закоулках пустых комнат с опрокинутыми стульями, скомканными халатами, летающими бумагами. Ага, кажется, сюда…
За этой дверью все оказалось в полном согласии с профессорским обещанием. На зеркальном полу, под зеркальным потолком, в четырех зеркальных стенах, тысячекратно отражаясь и заполняя все этажи мира, на простом топчане под голой лампой, закинув голову, приоткрыв рот и слегка похрапывая, мирно спал Настоящий Покупатель. Не найдя подходящих слов, отец Александр приподнял его за грудки и принялся молча, методично, безжалостно вытрясать из него душу. Безвольно мотая головой, Кузнечик вынес все это с ответным молчанием, а обретя наконец свободу, с гулким стуком рухнул навзничь, лениво перевернулся на бок и, натягивая на подбородок несуществующее одеяло, пробормотал что-то невнятное.
Скорее всего, турецкое ругательство.
??
??
№ 10–12
??
Роджер Желязны
Музейный экспонат
Джей Смит был вынужден признать, что его искусство осталось не замеченным в суетном мире, и решил этот мир покинуть. Книга, заказанная им по почте за четыре долларе девяносто восемь центов и озаглавленная «Йога — ваш путь к свободе», вопреки ожиданиям, не помогла ему обрести свободу. Скорее наоборот — она заставила его ещё острее осознать свою принадлежность к роду человеческому, поскольку уменьшила возможность приобрести какую-нибудь пищу ровно на четыре доллара и девяносто восемь центов.
Сидя в позе «падмасана» и углубившись в созерцание собственного пупка, Смит предавался размышлениям о том, что его живот постепенно проваливается, с каждым днем все плотнее прирастает к позвоночнику. «Как просто человек может распорядиться своей собственной жизнью, когда у него есть для этого все условия! — вздохнул он. — Но разорившийся, полунищий художник — о нет, никогда! Прожив так мало, осмеянный и презираемый всеми, он уходит, точно слон, бредущий к своей могиле, одинокий и непонятый!»
Он выпрямился во все свои метр восемьдесят семь и повернулся к зеркалу. Внимательно разглядывая свою кожу, бледную как мрамор, прямой нос, большой открытый лоб и широко расставленные глаза, он пришел к заключению, что если человек неспособен заработать себе на жизнь искусством, то самое лучшее для него — перевернуть, так сказать, все с ног на голову.
Джей Смит поиграл мускулами, благодаря которым в течение последних четырех лет зарабатывал себе на пропитание в качестве полузащитника, в то время как пылающая душа творила и отливала его единственную собственность — двухмерную раскрашенную скульптуру.
«Если рассматривать в общем и целом, — заметил один желчный, язвительный критик, — творения мистера Смита представляют собой то ли фрески при отсутствии стены, то ли какие-то вертикальные линии. В первом случае его, без сомнения, превзошли этруски, поскольку им было лучше известно предназначение данного искусства; что же касается второго, то любой пятилетний ребенок получает в детском саду несравненно лучшие навыки».
Словоблудие! Обыкновенные демагогические уловки! Вздор!.
С удовлетворением отметив, что за месяц суровой диеты его вес уменьшился на четырнадцать килограммов, он решил, что вполне может сойти за «Поверженного гладиатора» эпохи позднего эллинизма.
— Решено, — произнес он вслух. — Стану произведением искусства.
??
В тот же день, ближе к вечеру, один из немногочисленных посетителей вошел в Музей изящных искусств. Под мышкой у него был сверток.
Душевно измученный, хотя и с чисто выбритыми подмышками, Смит бродил по залам эпохи Древней Греции до тех пор, пока в них не осталось никого, кроме него и застывших мраморных статуй.
Выбрав уголок потемнее, он развернул свой постамент. Затем спрятал в его полое основание несколько прихваченных с собой вещиц, необходимых для будущего выставочного существования, а с ними и большую часть одежды.
— Прощай, мир! — с горечью шепнул он. — Тебе следовало бы лучше заботиться о своих художниках!
И взобрался на постамент.
Нельзя сказать, чтобы деньги, потраченные вместо еды на книгу, пропали совсем напрасно: методы, освоенные Смитом на пути к свободе за четыре доллара девяносто восемь центов, научили его прекрасно владеть своим телом. Это позволяло пребывать в абсолютной неподвижности мраморного изваяния всякий раз, когда немолодая растрепанная женщина в сопровождении целой армии ребятишек проходила через залы искусства Древней Греции. Это случалось каждый вторник и четверг между 9.35 и 9.40 утра. К счастью, Смит выбрал сидячую позу.
Не прошло и недели, как он рассчитал и время обходов музейного смотрителя — рассчитал по тиканью громадных часов в соседней галерее (хронометр восемнадцатого века, тончайшей работы — сплошь золотые листочки, эмаль и купидончики, гоняющиеся друг за другом по циферблату). Ему вовсе не хотелось, чтобы в первую же неделю новой службы его зарегистрировали как украденную музейную редкость, — тогда его будущее ограничилось бы второразрядными картинными галереями или же нелегкой ролью экспоната в унылых частных коллекциях не менее унылых частных коллекционеров. А посему он действовал весьма осторожно, когда совершал свои налеты на кладовые с провизией, расположенные внизу, в буфетной, и постарался заключить дружественное соглашение с резвящимися купидончиками на часах. Дирекции музея и в голову не приходило, что продукты в холодильнике или в кладовке нуждаются в охране от расхищения их экспонатами, и Смит мог только приветствовать такой недостаток воображения. Он вгрызался в сложенные штабелями ветчинные окорока, поедал ржаной, крупного помола хлеб и дюжинами уплетал брикеты сливочного мороженого. Через месяц ему пришлось весьма основательно заняться гимнастикой в зале бронзового века.