Чтение онлайн

Мне бы не вмешиваться в это дело, но…

«Кровать-то непосторонняя, — приглядываюсь. — Это же моя железная кровать!»

Ладно, думаю, ничего: налетается и вернется. Некоторое время можно обойтись и без нее — спать на полу или в креслах. Жестковато, конечно, зато не надо будет застилать ежедневно. И тут вдруг до меня доходит: «Господи, ведь на этой взлетевшей кровати — я!»

Торчу чуть ли не в облаках — жуть! Ноги под себя подобрал и стараюсь на землю не очень-то глядеть. Однако все-таки гляжу: щетина лесов с лентами шоссеек, с кубиками домишек, — все это кружит голову, тянет к себе, вниз. Нужно бы отвлечься, но чем? Песню, что ли, запеть? И запел.

— Из-за острова на стрежень…

— Неостроумно! — тут же слышу у самого своего уха.

Ну, понятно, чуть не свалился я со своей летящей кровати… Смотрю, за правым плечом — девица Волосы развеваются по ветру, а сама, кажется, неполностью одета, мерзнет.

— Не время для песен, — вздыхает она.

— Как вы смеете здесь находиться?! — слышу уже из-за левого плеча и, обернувшись, наблюдаю солидного дядю. Дядя в костюме-тройке и даже при лакированных башмаках — Ну? Отвечайте! — сердится он, сидя в ботинках на моей кровати. — Что вы здесь делаете?

— Я, — отвечаю, — я здесь… торчу.

Девица, развеселившись, хохочет, как сумасшедшая, а дядю распирает от злости так, что глаза на ниточках, как у рыбы-водолаза. Лягнул он меня ногой, а когда я ответил ребром ладони по этой ноге, дядя закончил пузыриться и съежился до нормальных размеров.

— Что вы здесь делаете, в моей кровати, с чужой возлюбленной? — спрашивает он.

— Это моя кровать! — в свою очередь возмущаюсь я. — Шишечки на спинке, обратите внимание, потеряны, и одеяло в клеточку.

— Шишечки? — недоверчиво цедит он, оглядываясь на железную спинку (а девица опять ухмыляется) — Никогда не обращал внимания. Не факт, что они здесь когда-нибудь были, эти шишечки. Одеяло, кстати, стандартное. И кровать… в конце концов, не суть важно, чья она. Но ответьте в таком случае: что вы делаете в этой кровати рядом с моей любимой?

— Торчит! — тут же вспоминает девица, оказавшаяся на удивление смешливой. — Он здесь торчит, разве не ясно?

Похоже, дядя уже не прочь врезать этой не посторонней ему особе, даже ботинком дрыгнул, а кулаки сжал. Но несподручно ему, кровать хоть и двуспальная, да на пути у него — я. Тогда он вскакивает (кровать заваливается на бок, так что я чудом удерживаю равновесие) и орет жутко.

— Ты, мошенница! Чем оправдаешься, ты?

— Не смей раскачивать кровать, — ровным голосом требует девица, цепляясь за спинку худенькой, бледной рукой. — Вдруг перевернется?

— Плевать! И замечательно, если перевернется! Неужели ты не понимаешь, что теперь мне, может быть, не хочется жить? — И чтобы стало понятнее, насколько ему все равно и не хочется жить, дядя начинает скакать по-козлиному — дико и неуклюже.

Здесь уже разбирает меня: почему бы не посмеяться последний раз в жизни?

— Надоело жить? Понимаю, — по-хорошему обращаюсь к этому прыгучему человеку, — Со мной, если честно, такое случалось: податься некуда или там денег негде перехватить, а то еще с утра, знаете ли, очень тяжко, голова — как чугунок… Но все это как-то само по себе всегда утрясалось, выправлялось. И сегодня здесь, в этом летучем троллейбусе, утрясется как-нибудь тоже.

— В троллейбусе? — недоумевает дядя.

— То есть в кровати, конечно, которая напоминает городской троллейбус в часы пик. Не протолкнуться от граждан пассажиров.

— От пассажиров? — озирается он.

— Образно говоря, — объясняет ему девушка — Метафорически.

— О! — мучается он — В троллейбусе… денег ему негде занять… И с этим ничтожеством Почему?.. Вот!

— Он лезет в карман и достает пачку кредиток. — Деньги нужны? Вот!

— Ладно, — говорю, — успокойся, дядя. А не понимаешь человеческого отношения, схлопочешь по рогам. Да не дергайся ты, ну, оговорился я! По рогам образным, метафорическим.

Но вижу, крепко его эти образные рога раззадорили. Прилег я поперек кровати — лежу, ноги свисают в пустоту. Разбирайтесь, думаю, сами, в конец-то концов. А сам любуюсь красотами: облака, просторы… Вот только прохладно немного, но что поделаешь — небеса!..

— Эх, да что там! — вздыхает дядя и, запустив руку под кровать, осторожно вытягивает оттуда накрытый белой салфеткой поднос с закусками, водочкой и даже шампанским.

— Ну, дела! — удивляюсь я, а сам заглядываю вниз: нет ли там чего-то еще? Но дудки — там, под кроватью, — воздушная бездна.

— Поскольку ваше появление не предусматривалось, — объявляет дядя, раскупоривая шампанское, — то у нас, пардон, только два бокала. Пьем в очередь?

— Да я хоть из горла, — вежливо сообщаю ему. — Очень своевременно такое ваше волшебство.

— Ничего сверхъестественного Этот поднос сервируется заранее и ставится рядом с кроватью на расстоянии вытянутой руки Мы пьем вино, а потом любим друг друга. А потом опять пьем.

— Красиво, нечего сказать, — соглашаюсь. — У меня на расстоянии вытянутой руки хранятся шлепанцы.

— Лишнее доказательство того, что эта кровать — моя, — кивает дядя — Ваше здоровье!

Выпили мы втроем, теперь закусываем, И тут я как-то впервые засомневался: действительно ли моя эта лежанка? Но глянул на одеяло, про шишечки вспомнил — и успокоился моя, законная.

— Так вы, стало быть, поэт? — интересуется дядя, плеснув по второй.

— Нет, — отвечаю, — человек я порядочный, зачем оскорблять?

— Как я любил эту женщину! — после пятой рюмки вздыхает он. — Но, увы, все проходит, все.

— Не переживай! Еще наладится у вас, может быть.

— Нет, теперь у нее — другой, — объясняет он мне. — Поэт…

— Ладно, — толкую, — уступил бы тебе эту кровать, сошел бы — да некуда, сам видишь!

— Пользуйся, зачем она мне теперь? — вздыхает дядя. — Взлетайте под небеса, парите себе на счастье, друг-поэт. Кровать-то как новая, я пружины менял, ремонтировал.

Откидывает он матрац, и — мать честная! Не мои пружины, вполне посторонние, новенькие, улучшенной конструкции. Что делать? Наливаю рюмку для храбрости и признаюсь искренне и без церемоний:

— Такая невезучая история. Перепутал я, братцы, кровати. Поступайте со мной, как хотите.

— И что же? — не понимает дядя.

— Извините, — говорю и пытаюсь представить, что же сейчас со мной будет. — Кровать — ваша!

— Забудь, — вздыхает он, — сиди и не дергайся.

— Как же это — забыть? — удивляюсь. — У вас, понятно, привычка такая… а то, может быть, тяга к любовному разнообразию — взлетать и парить, но я-то тут при чем? За что ж мне такое наказание?