Чтение онлайн

Рэчел пока не полюбила другого. Но ей всего восемнадцать. Ей бы преодолеть все это. Выйти за более подходящего парня из другой Колонии и уехать подальше от Гениных больших серых глаз. Так будет лучше для нее. И для него.

Неудивительно, что Геня хотел покончить с собой! Так думала Мириам и отмахивалась от этой мысли — раздраженно, устало. Она очень устала. Она хотела до обеда побыть в своей комнате, вымыться, переодеться, отдохнуть, но шел уже второй месяц с того дня, как Леонид должен был вернуться из Салемской Колонии, и теперь в комнате поджидало одиночество и гнало прочь… Она прошла прямо через пыльную центральную площадь к зданию столовой и открыла дверь в комнату отдыха. Подальше, только бы подальше от туманного безветрия, серого неба и отвратительного солнца!

В комнате отдыха были только капитан Марко, вскоре уснувший на деревянной, с мягкой обивкой кушетке, да Рене, читающая книгу. Двое старейших колонистов. Капитан Марко — самый старый человек на этом свете. Когда ему было сорок четыре, он провел Корабли Изгнания от Старой Земли до Нового Сиона; теперь, в семьдесят, он совсем одряхлел Впрочем, все здесь выглядит не блестяще. Люди рано стареют, умирают в пятьдесят-шестьдесят. Рене, биохимик, сорока пяти лет, выглядит старше на все двадцать… «Чертов клуб старых маразматиков!» — раздраженно подумала Мириам.

И в самом деле: молодые — уроженцы Сиона — редко пользуются комнатой отдыха. Здесь библиотека, фонотека и собрание микрофильмов, но мало кто из молодых увлекается чтением или имеет на то достаточно времени. А может быть, они чувствуют себя слегка неловко в апрельском свете, среди картин. Это — высокоморальная, строгая, серьезная молодежь, праздности и красотам нет места в их жизни и их мире. Разве могли бы они одобрить роскошь, в которой нуждаются старшие, — здесь в единственном месте, похожем на прежний дом?..

В комнате отдыха нет окон. Авраам, чудодей электротехники, создал искусственное освещение, достоверно воспроизводящее игру света — не света NSC641, а именно солнечного, — так что входящий в комнату отдыха оказывался в комнате земного дома, в солнечном дне апреля или начала мая. Да, Авраам и еще несколько человек хорошо потрудились: изображения Земли, фотографии и полотна, привезенные колонистами, — Венеция, Негев, башни Кремля, усадьба в Португалии, Мертвое море, вересковая пустошь в Хемпстеде, побережье в Орегоне, луг в Польше, города, лесные заросли, горы, вангоговские кипарисы, Скалистые горы кисти Бирстадта, кувшинки Моне, голубые таинственные гроты Леонардо. Все стены комнаты покрыты картинами — здесь десятки картин, вся красота Земли. Пусть уроженец Земли смотрит и вспоминает, уроженец Сиона — смотрит и познает.

Двадцать лет назад, когда Авраам начал развешивать картины, разгорелся спор «Разумна ли вся эта затея? Стоит ли оглядываться на прошлое?» И так далее. Но однажды Араратскую Колонию посетил капитан Марко, увидел комнату отдыха и заявил:

— Остаюсь здесь.

Все Колонии соперничали из-за капитана, но он выбрал Арарат. Ради картин Земли, ради света Земли в этой комнате, озаряющего зеленые поля, снеговые вершины, золотые осенние леса, чаек, летящих над морем, — ради розовых, кремовых, белых кувшинок на синем пруду, ради чистоты красок, настоящих, свежих, ради красок Земли.

Здесь он и спал сейчас, бесстрашный старый человек. Вне этой комнаты, в мрачном, тусклом, оранжевом дневном свете, он выглядел бы просто больным стариком с землистыми, покрытыми венозной сеткой щеками. Здесь можно было понять, как он выглядит на самом деле.

Мириам села возле него, лицом к своему любимому пейзажу Коро, с деревьями над серебристым потоком. Она так устала, что ей хотелось хоть немного посидеть в оцепенении. Сквозь оцепенение сонно, полуобморочно пробивались слова — «Разве не может быть правда, разве не может быть, что от таблеток мне хуже?.. Мириам, правда, разве не может быть?..»

«А я, по-твоему, никогда об этом не думала? — молча взорвалась она, — Кретин! Я, по-твоему, не знаю, что метаболики тяжелы для твоих кишок? А кто, по-твоему, когда ты был от горшка два вершка, перепробовал пятнадцать разных комбинаций, чтобы только избавить тебя от побочных эффектов? Но так ведь все-таки лучше, чем аллергия на все, что есть на этой проклятой планете! Ты, конечно, знаешь больше врача, разумеется! Не давайте мне их! Ты пытаешься..»

Но тут она оборвала свой безмолвный монолог. Геня не пытался покончить с собой. Нет. Не пытался. У него была храбрость, вот что. И голова на плечах.

«Хорошо, — сказала она воображаемому ему. — Хорошо Если ты останешься в больнице, под наблюдением, на две недели, тогда — хорошо, Я согласна попробовать!»

«Потому что, — заговорил другой голос в глубинах ее сознания, — это не имеет значения. Делай, что хочешь, не делай ничего — он умрет. Год, еще год. Ослабленные не могут приспособиться к этому миру. Да и мы не можем, и мы! Мы созданы не для здешней жизни, Геня, дружочек. Мы созданы не для этого мира, и он — не для нас. Мы созданы Землей, для Земли, для жизни под синим небом и золотым солнцем».

Ударил гонг к обеду. Входя в столовую, она встретила маленькую Шуру. В ручке ребенка был букетик мерзких, черно-лиловых местных трав. Глаза Шуры, как всегда, слезились, но она улыбнулась «тете доктору». Губы были мертвенно-бледными в оранжево-красном свете заката, стоящего в окнах. На всех лицах губы были мертвенно-бледными. Лица были усталыми, застывшими, стоическими, когда после тяжких дневных трудов люди все вместе входили в помещение столовой — три сотни изгнанников, жители Араратской Колонии на Сионе, одиннадцатое пропавшее колено.

??

Он чувствовал себя неплохо, и Мириам не могла не признать этого.

— Неплохо, — так и сказала она.

В ответ — хитрая улыбка:

— Что я тебе говорил!

— Ах ты умница! А может быть, это только потому, что ты лежишь и ничего не делаешь?

— Ничего не делаю? Да я все утро подшивал для Гезы медкарты, потом два часа играл с Рози и Мойше, потом полдня растирал краски… Кстати, можно взять еще машинного масла? Мне нужен еще литр. Оно растворяет гораздо лучше растительного.

— Да, конечно. Но, между прочим, у меня есть для тебя и кое-что получше. Бумажную фабрику в Малом Тель-Авиве наконец запустили на полную мощность. Вчера пришел грузовик с бумагой.

— С бумагой?

— Полтонны. Я взяла тебе двести листов. Они здесь рядом, в конторе.

Он пулей вылетел из палаты и склонился над пачками бумаги прежде, чем Мириам успела подойти.

— О Господи! — воскликнул он, подняв лист к свету: — Красота! Какая красота!

И она подумала, как часто он говорит «красота» — то об одной, то о другой вещи. Но он никогда не знал красоты — ни разу не видел ее. Да, конечно, эту плотную, грубую, сероватую бумагу будут тратить скупо, разрезая каждый лист на много частей, но пусть Геня рисует на больших листах. Немногое она может дать ему — кроме этой бумаги.