Чтение онлайн

— Когда ты отпустишь меня отсюда, — сказал Геня, обнимая огромную пачку обеими руками, — я поеду в Тель-Авив и нарисую их бумажную фабрику Я увековечу их бумажную фабрику.

— Лучше бы тебе полежать.

— Нет, не хочу, я обещал Мойше обыграть его в шахматы. А кстати, что у него за болезнь?

— Сыпь, водянка.

— Он что — вроде меня?

Мириам пожала плечами:

— У него все было в порядке до этого года Но началось половое созревание — и пожалуйста. Обычная история при аллергии.

— Ну да… А что это такое вообще — аллергия?

— Скажем, сбой при адаптации. Там, дома, детям обычно давали коровье молоко из бутылок Одни адаптировались к молоку, а у других появлялись сыпь, колики, затруднение дыхания. Коровий ключик не годился для их пищеварительного замочка. Ну так вот: сионские протеины — ключи не от нашего замка. Поэтому мы и должны подправлять обмен веществ метаболиками.

— А на Земле у Мойше или у меня была бы аллергия?

— Не знаю. У недоношенных она часто бывает. Ирвинг — ох, он уж двадцать лет как умер! — он был жуткий аллергик. Что только не было для него аллергеном там, на Земле! Болезнь никогда его не отпускала. Бедняга: всю жизнь задыхаться на Земле и умереть от истощения сил на Сионе! Даже четырехкратные дозы метаболиков ему не помогли.

— Ага. Не надо было ему их давать совсем, — сказал Геня. — Только Сионскую кашу.

— Сионскую кашу, серьезно?

Лишь один из местных злаков дает урожаи, которые имеет смысл убирать, но клейкое тесто нипочем не пропекается.

— Я ел ее на завтрак, три чашки.

— Вот так! Кое-кто целыми днями жалуется, — вздохнула Мириам, — а сам набивает желудок всякой дрянью! Как может столь художественная натура есть эту замазку?

— Ты сама даешь ее беспомощным маленьким больным. Я только доел остатки.

— Ох, иди к черту.

— Иду Я хочу порисовать, пока солнце еще высоко. На листе новой бумаги, на целом листе новой бумаги…

??

День в клинике тянулся бесконечно. Накануне вечером Мириам отправила Иосифа домой с попуткой, как следует отчитав его на неосторожность он ухитрился перевернуть трактор, подвергая опасности не только свою жизнь, но и машину, — восстановить трактор оказалось потруднее чем тракториста. Юный Мойше вернулся в детский дом, хотя сыпь у него, к неудовольствию Мириам, появлялась снова и снова. Астма Рози боьше не давала о себе знать, а сердце капитана работало исправно, насколько это было возможно; так что в палате не оставалось никого, кроме Гени.

Он лежал на своей кровати у окна, вытянувшись так обессиленно и неподвижно, что Мириам поначалу встревожилась, но цвет лица был нормальным, дыхание ровным — он просто уснул, глубоко уснул, как спят измученные работой люди после тяжелого дня на полях.

Перед этим он работал над картиной. Кисти и краски были уже убраны, он всегда убирал их тщательно и сразу, но картина стояла на складном мольберте Обычно в последнее время, с тех пор как его картинами перестали восхищаться, он скрывал их, прятал от людей. Капитан однажды шепнул Мириам:

— Ну и дрянная мазня! Бедный мальчик!

Но как-то она услышала, что юный Мойше, глядя на одну из Гениных работ, воскликнул.

— Геня, хорошо! Как ты это делаешь?

И Геня ответил:

— Красота — в глазах, Мойше.

Она подошла поближе, чтобы в тусклом послеполуденном свете рассмотреть картину. Геня написал местность, на которую выходило большое окно палаты На этот раз ничего зыбкого, ничего незавершенного, половинчатого, все реалистично, очень даже реалистично Откровенно узнаваемо. Вот хребет Арарата, поля и деревья, туманное небо, складские строения и угол школы на переднем плане. Взгляд ее скользнул от картины к окну. И вот на это ушли часы, дни! Так несправедливо, так грустно, что Геня прячет свои работы, зная, что никто и смотреть на них не захочет, разве только ребенок, вроде Мойше, восхитится…

Вечером, когда Геня помогал ей наводить порядок в процедурном кабинете (в последние дни он вообще много помогал в больнице), она сказала:

— Мне нравится эта твоя картина.

— Я закончил ее сегодня, — уточнил он, — но на эту чертову вещицу ушла вся неделя. Я только начинаю учиться видеть.

— Можно повесить ее в комнате отдыха?

Он взглянул на Мириам поверх подноса со шприцами спокойно и чуть насмешливо:

— В комнате отдыха? Но там ведь на всех картинах — Дом.

— Может, пришло время и для видов нашего нового дома.

— Благородный жест, понимаю. Я не против. Если она тебе вправду нравится.

— Очень, — мягко соврала она.

— Да, вышло ничего себе, — кивнул он. — Но потом я сделаю лучше. Когда научусь видеть модель.

— Это как?

— Ну, понимаешь, нужно смотреть до тех пор, пока не увидишь модель, пока она не раскроет своего смысла. А потом нужно стать ее хозяином.

Он размахивал бутылью с медицинским спиртом, словно широкими, зыбкими движениями очерчивая незримые формы.

— Да уж, кто пристает к художнику с вопросами, получает подобающий ответ. — сказала Мириам. — Болтовня — и есть болтовня. Отнеси картину завтра и сам же повесь. А то, знаешь, художники вечно переживают где повешена картина, как освещена. Кроме того, тебе уже можно выходить. Ненадолго. На час-другой, не больше.

— Раз так, можно мне обедать в столовой?

— Хорошо. И если пойдешь в середине дня, будь так любезен, надень шапку.

— Так значит, я был прав?

— Насчет чего?

— Это был солнечный удар.

— Это мой диагноз, припомни хорошенько.

— Пускай, но ведь я сам догадался, что мне лучше без таблеток!

— Посмотрим. У тебя ведь и раньше так бывало — неделями все в порядке, а потом вдруг ухудшение. Ничего еще не доказано.

— Но факт есть факт! Модель работает. Я прожил месяц без метаболиков и на три килограмма поправился.

— И в три раза поглупел, мистер Всезнайка!

На следующий день, незадолго до обеда, она увидела его вместе с Рэчел. Они сидели на склоне, пониже складских строений. Рэчел не навещала его в больнице. Теперь они сидели рядом, очень близко друг к другу, неподвижно и молча.

Мириам направилась в комнату отдыха. В последнее время у нее вошло в привычку проводить там с полчаса перед обедом. Какая-никакая, а передышка среди сутолоки дня. Но сегодня там не было обычного покоя. Капитан не спал, а разговаривал с Рене и Авраамом.

— Ну и откуда же она взялась? — В речи капитана звучал резкий итальянский акцент — он начал учить иврит уже четырнадцатилетним, в пересыльном лагере. — Кто ее повесил? — Тут он заметил Мириам — приветливо, как всегда, шагнул ей навстречу, голос его потеплел: — А, доктор! Ну-ка, помогите нам разгадать загадку. Вы знаете здесь все картины не хуже меня. Как вы думаете, когда и откуда появилась еще одна? Смотрите!