Чтение онлайн

Поклонившись в ответ, я положил папирус на ящик, распрямил его, как мог, и достал из особого углубления камышовое стило. Оно было измочалено, будто старая зубочистка.

— Ну вот и хорошо, — сказал Эйе.

Тронув меня тростью, чтобы я выгнул спину еще прямее, он двинулся дальше между рядами.

— Фараон, — принялся он диктовать с прерванного места, и камышовые стилья мальчиков тут же быстро заскрипели по папирусам, — да будет он жив, невредим и здрав, в своей непостижимой милости заботится обо всех своих подданных, от военачальника до землепашца. Он милосердный и, помня прежде всего о своем народе, не может оставить милостью голодный, измученный люд. Вот почему он дал нам, приближенным, всё, а народу — всё, что осталось. — Пауза. — Ведь что такое народ? — С этими словами Эйе, повернувшись, уставился на меня. Я не знал, что такое народ. — Тот же тягловый скот, — наставительно заговорил он, — который нуждается в хорошем сене и сухой подстилке. А накорми его мясом, да напои вином, да пусти в храм — и что будет? Нечистоты и мерзость.

Тут ящик, и без того едва удерживающийся у меня на колене, накренился; я хотел подпереть его локтем и чуть не упал сам. Письменные принадлежности весело посыпались на каменные плиты. Потом чуть не опрокинулась чернильница. Я наскоро подобрал предметы и, красный, вспотевший от смущения, наконец снова уселся в нужной позе.

— Смотрите, у этого Хори две руки, и обе левые, — хихикнул толстый Кагабу. Он хотел добавить что-то еще, но Эйе так глянул на него, что тот прикусил язык.

Диктант продолжался…

После занятий ко мне подошел бледный, очень красивый мальчик. Большие серые глаза и длинные рыжеватые ресницы, одет в тонкую белую тогу, стоившую, наверное, четверть состояния моего отца. Я выделил его среди остальных еще во время урока: он сидел в позе писца с такой непринужденностью, как будто принял эту позу еще в утробе матери. Теперь, протянув мне ладонь с длинными тонкими пальцами, он мягко представился:

— Иннана.

Позднее я узнал, что его отец — один из высших чиновников государства, доверенное лицо фараона. После окончания школы Иннана ждало место хранителя и учетчика царской сокровищницы, и потому уже сейчас учителя относились к нему с величайшим почтением.

Познакомился я и еще с одним мальчиком, высоким и тощим, как жердь, с вытянутым угреватым лицом и холодными, влажными руками. Он был сыном жреца, и звали его Меримне. Вместе с Кагабу, отпрыском зажиточного купца, разбогатевшего после нескольких плаваний в Пунт[91], это была самая неразлучная троица в школе. Вскоре они стали моими лучшими друзьями.

Я думал, что меня сразу начнут обучать тому, как видеть мир иной. Но оказалось, что об этом в Доме жизни даже не помышляли. Нас обучали правильно зачинять камышовые стилья, писать под диктовку, считать, составлять гимны. Учили нас и тому, как отличать хороший папирус от плохого по цвету и запаху, и уже через несколько месяцев я легко отличал папирус из Себенниты, что в дельте Нила, от папируса из Таниса или Сомса, подобно тому, как любой из непросвещенных никогда не спутает священный папирус, выделываемый из сердцевины стебля, с грубой оберточной бумагой для торговцев. Всему этому научили меня в Доме жизни. Но ни слова о мире ином.

??

Моим любимым учителем был Хнумхотп, или просто Хнум, взявшийся помочь мне догнать сверстников в письме и счете.

— Ты слишком большое значение придаешь тому, что о тебе подумают другие, — сказал он мне однажды. — Но так ли уж это важно?

Мы сидели во внутреннем дворе и лепили глиняные таблички для завтрашних занятий.

— Смотри, — продолжил Хнум и взял комок глины, — вот что из тебя делают другие. — И, легко смяв глину пальцами, он несколькими быстрыми и точными движениями придал ей форму обезьяны, потом снова смял и придал глине форму кролика. — Под взглядами других людей ты превращаешься во что угодно: ты можешь стать львом, а можешь и кроликом, но кем бы ты ни стал, ты перестаешь быть собой и остаешься обезьяной.

— Что же делать, учитель?

— Стань закаленным, — сказал он, беря в руки обожженную фигурку писца. — Пройди через огонь и стань твердым.

Тогда он не сказал мне, что закаленную глиняную фигурку нельзя перелепить во что-то другое, но ее легко разбить…

Через три месяца мне назначили испытание. Я должен был сдать экзамен на умение быстро и выразительно читать, безошибочно выполнять арифметические действия и, главное, правильно писать иероглифами.

Я не сомневался в своем успехе и все же волновался так, что у меня вспотели ладони.

Экзамен принимали старшие жрецы и двое младших — мой учитель и Анхесенамон. Увидев последнего, я покраснел: мне вспомнилось, с каким самодовольным видом я протягивал ему свои младенческие каракули. Но теперь-то уж я не ударю лицом в грязь!

Экзамен на чтение я сдал с легкостью: все три месяца Хнум заставлял меня читать вслух по нескольку часов в день. Мы читали наставления Каресу, и поучения Джедефхора, и книги многих других мудрецов древности. Теперь мне попался хорошо знакомый отрывок. И я легко с ним справился.

Затем настал черед экзамена на умение считать.

— Скажи нам, Хори, — попросил старший жрец Уни, — что нужно сделать, чтобы из двух щепочек получить четыре?

— Переломить их надвое, господин.

— Но ведь тогда это будут уже не целые две щепочки, — с улыбкой возразил он, — а четыре половинки.

Но я не дал сбить себя с толку.

— Когда мы считаем, господин, — почтительно ответил я, — то берем не те щепочки, которые можно потрогать руками, а мысленные щепочки, которые нельзя сделать ни короче, ни длиннее, потому что они всегда одинаковые.

Жрецы удивленно переглянулись. Я заметил, что учитель Хнум доволен моим ответом, и приободрился.

— Хорошо, — сказал старший жрец, — со счетом ты справился. А теперь покажи нам, как хорошо ты умеешь писать.

Я неторопливо разложил письменные принадлежности, принял позу писца (подумать только, каких-то три месяца назад я писал, еще лежа на животе!) и сдержанно кивнул в знак того, что готов к испытанию.

Тут слово взял Анхесенамон:

— Напиши нам имя фараона, да будет он жив, невредим и здрав. — И, показалось мне, насмешливо улыбнулся. Затем он достал из деревянного ящика крошечные песочные часики и поставил их перед собой. Песчинки весело побежали.

Когда упала последняя песчинка, я с легким поклоном протянул ему папирус.

Анхесенамон с усмешкой принял его, пробежал глазами, и усмешка на его лице сменилась изумлением. Щелкая языком, он передал папирус соседу, а тот, прочитав, передал его старшему жрецу. Вскоре они все щелкали языками и разглядывали меня так, будто только сейчас увидели.

А дело в том, что за отведенное мне время я не только начертал имя фараона, но и сочинил небольшой гимн в его честь. Заканчивался он так:

Учитель Хнум украдкой пожал мне руку и шепнул:

— Не зазнавайся, твоей рукой водил Тот[92].

Я только кивнул в ответ. Я вовсе не зазнавался… ну разве чуть-чуть.

??

Как-то мы с ребятами сидели во внутреннем дворе малого храма, и Иннана, которому через два года предстояло стать молодым придворным (уже сейчас на его лице можно было различить отсвет божественного сияния), мечтательно сказал: