Чтение онлайн

Я работал, как проклятый, иногда оставаясь в мастерской и на ночь: между двумя мольбертами как раз втискивалась раскладушка. Заполнил бар элитной выпивкой, закупаемой в крохотном дорогом магазинчике, и наконец-то исполнил детскую мечту — объелся баночными ананасами. Стал вхож в богемную тусовку, посещал модные спектакли. Все это вызывало скуку, но, без сомнения, способствовало пополнению армии моих заказчиков.

Чудо перешло в разряд рутины. Меня окутывало умиротворение: все-таки я делаю мир красивее. Но подумать бы мне — хоть мимолетно, — что такая безоблачность может окончиться катастрофой, что все это только затишье перед бурей.

??

Этот прием был таким же обязательным мероприятием, как и другие из чреды предшествующих и, видимо, последующих. Лично я знал тут едва ли половину гостей, многие из которых были мной уже запечатлены, начиная с хозяйки вечера — дородной молодящейся бабенции с лошадиным лицом и визгливым голосом. Я помнил, как добавлял мягкости в это лицо, как сочинял несуществующее благородство.

Бокал шампанского, пара бутербродов из стандартного банкетного набора, пара анекдотов, которые я рассказал популярной тележурналистке, пара автографов невесть как затесавшимся на прием помятым девицам… Осталось только ждать случая засвидетельствовать свое почтение хозяйке и с достоинством удалиться. Наконец ее огненное платье, туго обтягивающее валики откормленного тела, мелькнуло в непосредственной близости. Я бросился на перехват. Приложился к ручке с тяжелыми перстнями и, уже произнося банальные уверения в почтении, понял: что-то не так. Что-то с ее лицом.

Я оценивающе вгляделся: глаза, скулы, очертания подбородка — вроде ничего не изменилось. Но… но — вот! Взгляд стал цинично-подсчитывающим, а старой склочнице это и подходило более всего. Да, но такой я ее не рисовал! Презрительный изгиб губ также оказался новым приобретением… И я похолодел: возникло чувство, будто нарисованная мной картина вышла из повиновения и стала изменяться сообразно своим собственным представлениям.

Выходит, то, что я шутя называл «бытовым волшебством», действует недолго? Или не на всех? Или…

Я пробормотал извинения и бросился на второй этаж, поскольку хорошо помнил, что там, над красным кабинетным роялем, висел тот самый злополучный портрет хозяйки дома. Метнулся к цели и… уставился в пол, словно боялся увидеть, что мною же созданное лицо насмешливо подмигнет мне, как в фильме ужасов. Я даже не удивился бы, кажется, будь так, хотя испугался бы без сомнения.

Наконец я медленно поднял глаза. Скользнул взглядом по тяжелой золоченой раме в вычурных завитках, уперся в собственную подпись и затем, уже с мучительным усилием, разглядел само лицо. Сморгнул, разгоняя набежавший туман. И понял, что предчувствие не обмануло меня.

Это было не мое произведение. То есть не в полной мере мое — оно уже жило собственной жизнью. Своеобразно обаятельное лошадиное лицо, с которым я начинал работать и которое преобразовал по-своему, не вернулось. Теперь на меня смотрело лицо новое, в котором я узнавал и естественные черты, и созданные мной, но они словно подернулись дымкой, поверх которой торжествующе и нагло нарисовались расчетливость и надменное презрение.

Проявились! — понял я. Не нарисовались — проявились. На свет вылезла внутренняя сущность хозяйки, которую раньше скрывало лошадиное обаяние, а потом и гладкость нарисованных мною черт. Проявились, каким-то чудным образом изменив и саму ее, и мой портрет.

Похоже, кроме меня, этого еще никто не заметил.

??

Дома пахло нежилой пылью. Я пошатался по комнате, перебирая всякие мелочи, пока не понял, что инстинктивно пытаюсь занять руки и голову всякой ерундой, лишь бы не увидеть все еще валяющийся здесь автопортрет. Лишь бы не подойти к зеркалу. Лишь бы не обнаружить… Что?

Я все же поднял его — пыльный, брошенный в углу лист, где когда-то написал себя, успешного. И сличил новый оригинал с ожившим портретом. О да, они по-прежнему были схожи, но только это уже был не я давний и не я придуманный. Это был, наверное, такой я, каким я и был по своей сути: растерянный, трудоголик с лихорадочным блеском в глазах, с недоверчивым восхищением вершащимися чудесами, испуганный, торжествующий — всё сразу. Значит, мне не показалось.

Вот оно, отчаянье! Я же только хотел сделать мир красивее, искренне дарил людям новые лица! Но кто же знал, что одушевленные мною портреты заживут собственной жизнью, проявляя истинные лица своих моделей! Талисманчик оказался проклятием…

Пока, быть может, это видел только я. Но еще немного, и голого короля уже не скрыть. И я знал, чем это кончится — ужасным скандалом. Что дальше? Попытки подкупить, испугать, даже сломить физически: ведь они никогда не поверят, что, запустив страшный механизм, я не смогу остановить его.

Тренькнул звонок. Я замер, тупо уставившись на пустую бутылку из-под вермута. Когда я успел ее выпить?

Звонок повторился. Я знал, кто это, но не мог заставить себя подойти к двери. Я понял, что если увижу преображенное лицо Катьки — какие бы пороки ни были написаны на нем, — то окончательно сойду с ума. И потому так и сидел, вздрагивая от каждого короткого треньканья.

Она была настойчива. В конце концов я доплелся до двери и в пыльном утреннем свете поднял глаза на свою первую модель.

На лице — всепонимающая серьезность. Чуть-чуть усталости, немного интереса и все-таки искреннее участие. Я вглядывался в ее глаза, ничуть не утратившие цвета, в лицо, растерявшее стервозность, но приобретшее несвойственное прежде спокойствие. Значит, понял я, мир, качнувшийся на грани безумия, устоял.

— Я тебе пельмени принесла, — сказала она…

Я плакал, как младенец, и ничуть не стыдился этого. Я говорил и говорил — взахлеб, перескакивая с одного на другое, пытаясь неуклюжими словами выразить весь ужас перед свихнувшейся действительностью. Я сжимал Катькины ладони, цепляясь за реальность ее существования, как за последнюю соломинку в чудовищном мирокрушении. Кажется, мы сидели на кухне, она уговаривала меня что-то съесть, а я все не мог остановиться, не мог отпустить ее руку хотя бы на миг: мне казалось, что тогда я действительно сойду с ума и чудовищные портреты обступят меня со всех сторон.

Я так и уснул — вцепившись в ее ладонь. А когда проснулся, за окнами темнело, Катерина дремала в продавленном кресле, неловко подтянув под себя ноги, и ее лицо было безмятежным и красивым.

— Катя, — шепнул я. Она мгновенно открыла глаза. — Знаешь, — удивляясь самому себе, медленно произнес я, — а ведь я тебя люблю.

Она улыбнулась — словно лучики света заиграли по комнате. И ничего не сказала, и это было здорово, потому что никакие слова здесь уже не нужны.

??

Известие о моем отказе по-прежнему работать в жанре портрета вызвало, конечно, некий резонанс в модной тусовке. Даже пару раз промелькнуло в газетах. Некоторое время меня уговаривали, сулили приличные деньги, но я был непреклонен. Они не замечали, во что их превратили мои портреты: человек вообще склонен не замечать неприятного. Они не угрожали: угрожать модному художнику, пусть и удалившемуся от дел, не стильно. Через некоторое время обо мне просто забыли, чему я был только рад.

Однако фамилия Матюхин все еще на слуху, и это добавляет популярности вебдизайнерскому агентству, где моей обязанностью является собственно дизайн, а пара технарей верстает из этого готовые сайты. В моем институте через две недели сессия, и прямо под Новый год на свет собирается появиться Матюхин-младший. А это значит, что мир устоял.

Вот только первый Катеринин портрет я потихоньку выбросил.

??