Чтение онлайн

Я застыл, чувствуя, как по лицу разливается маска ледяного безразличия. Профессиональная броня захлопнулась со звоном.

— Барон фон Шталь, я полагаю? — голос девушки был чистым и нежным, но в нем слышались странные, глубокие нотки, совершенно не подходящие её возрасту.

Я отвесил короткий, сухой поклон, едва коснувшись рукой эфеса меча.— Маркиза д’Орсе. Я прибыл на ваш вызов. Могу я немедленно осмотреть пациента? Мой путь был долгим, и я не привык тратить время на светские беседы.

Я говорил официально, холодно, глядя куда-то поверх её головы. Я хотел закончить с этим как можно быстрее. Осмотреть старика, выписать рецепт и убраться из этого места, пока я не сорвался.

— Вы спешите, барон, — она сделала еще один шаг вниз. — Но дорога была опасной. Неужели вы не хотите даже смыть пыль и выпить вина?

— Я приехал лечить, а не пировать, — отрезал я, наконец посмотрев ей прямо в глаза.

И замер.

Её глаза были огромными, карими, с золотистыми искорками в глубине. И в этих глазах не было любопытства юной аристократки. В них была такая бездонная, сорокалетняя мудрость и такая невыносимая тоска, что у меня перехватило дыхание.

Она смотрела на меня так, как будто видела не «Барона-Мясника», а человека, которого знала всю свою жизнь. Каждую его морщинку, каждую привычку, каждую шрамом оставленную рану.

— Вы правы, Генри, — тихо сказала она, и при звуке моего имени, произнесенного с этой особенной, едва уловимой хрипотцой, у меня подкосились ноги. — Времени действительно мало. Идемте. Я сама провожу вас к мужу.

Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Я стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как мир вокруг меня начинает трещать по швам.

«Это не может быть она. Это просто физически невозможно. Но её голос... её взгляд...»

Я крепче сжал ручку саквояжа и последовал за ней, чувствуя, как каждый шаг по этим каменным плитам приближает меня к краю пропасти. И я не знал, что ждет меня на дне — спасение или окончательное безумие.

— Держи зажим, Клара, — прошептал я себе под нос, сжимая челюсти. — Сейчас начнется самая сложная операция в твоей жизни.

Я шел вслед за золотым сиянием её волос, и в груди, под гербом со скальпелем, сердце бахало тяжелым, ровным ритмом. Ритмом победы. Ритмом «Victory».

Глава 7

Замок д’Орсе больше не пах плесенью и застарелым страхом. Теперь он пах уксусом, кипящим щелоком и моей решимостью.

Три дня, пока моё письмо летело на север, а Генри, я знала, мчался мне навстречу, я превратила жизнь слуг в методичный, стерильный ад. Мадам Агнесса ходила за мной бледной тенью, её связка ключей на поясе больше не звенела победно, а испуганно дребезжала. Она пыталась роптать, когда я велела сорвать со стен гостевого крыла тяжелые, вековые гобелены, в которых пыль скопилась еще со времен первых королей.

— Госпожа, это же история рода! — причитала экономка, кутаясь в шаль. — Эти ткани защищают от холода! Без них мы замерзнем в этих камнях!

— От холода защищает огонь в камине, Агнесса, — я даже не обернулась, наблюдая, как двое конюхов, кашляя от пыли, выносят очередное полотнище с изображением оленей. — А эти тряпки защищают только невидимых демонов гнили, которые пожирают легкие моего мужа. Если барон фон Шталь увидит здесь хоть одну пылинку, он развернется и уедет. Вы этого хотите? Чтобы маркиз Филипп умер в этой пыльной роскоши?

Слово «смерть» действовало на Агнессу как удар хлыста. Она замолчала, поджав губы, и я видела, как в её глазах страх перед переменами борется с ужасом перед возможной карой маркиза. Но я не давала ей времени на раздумья.

— На кухню, — скомандовала я Марте, которая теперь следовала за мной как преданный адъютант. — Проверить, чтобы все простыни были проварены в котлах не менее часа. После — сушить на солнце. Если пойдет дождь — гладить каленым железом до тех пор, пока от них не пойдет пар.

Я чувствовала себя генералом перед решающим сражением. Мои знания парапсихолога говорили мне: пространство должно быть очищено не только физически, но и энергетически. Прохор всегда был рационалистом до мозга костей, но даже он признавал, что в чистой, светлой операционной выживаемость выше. Я готовила для него не просто комнату — я готовила плацдарм.

Самое светлое помещение замка — заброшенную соляную залу на втором этаже — я выбрала для медицинских нужд. Огромные окна выходили на север, давая тот самый ровный, холодный свет, который так любил Прохор. Мы выскоблили каменный пол песком добела. Я велела вынести всю мебель, оставив только длинный дубовый стол, который мы трижды ошпарили кипятком.

— Это будет алтарь? — шепотом спросила Марта, озираясь в пустом, гулком помещении.

— Это будет место, где жизнь получит еще один шанс, — ответила я, проводя рукой по шероховатой поверхности стола.

К вечеру третьего дня я зашла к Филиппу. Маркиз лежал в своей опочивальне, обложенный подушками. Без моих «энергетических инъекций» и под воздействием свежего воздуха, который я заставила впустить в комнату, он выглядел… прозрачным. Словно старая пергаментная рукопись, которая вот-вот рассыплется в прах.

— Он приедет? — прохрипел он, едва я переступила порог.

— Он уже в пути, Филипп. Я чувствую это, — я подошла и поправила одеяло.

Его аура была тонкой, как паутина. Он был напуган. И в этом страхе он был абсолютно управляем. Я видела, как он смотрит на мои руки — руки, которые выгнали его лекарей и заставили замок дышать по-новому. Для него я была загадкой, опасной, но необходимой.

— Ты… ты стала другой, — выдохнул он, вглядываясь в мое лицо. — Твои глаза… Каталинабель никогда не смотрела так. В ней не было этого льда.

— Лед помогает сохранить разум в чистоте, Филипп, — спокойно ответила я. — Отдыхайте. Вам нужны силы для встречи с бароном.

Я вышла из его комнаты, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Наступил тот час, которого я боялась и желала одновременно. Время посмотреть правде — и своему мужу — в глаза.

Вернувшись в свои покои, я велела Марте приготовить мне ванну. Вода была горячей, пахнущей хвоей и полынью. Я специально добавила в воду экстракт полыни — это был любимый запах Прохора. В Москве он всегда покупал мыло с этим горьким ароматом, говоря, что оно помогает ему смыть запах «больничной смерти».