Чтение онлайн

Клара схватила меня за руки. Её глаза расширились.— Томас? Наш Семён — пророк в монастыре?

— Мы найдем его, — я сжал её пальцы. — Теперь, когда мы вместе, мы вывернем этот мир наизнанку. Но сначала…

Я обернулся к спящему маркизу.

— Нам нужно закончить здесь. Филипп д’Орсе — наш единственный легальный щит. Если он умрет сейчас, тебя запрут в монастыре как вдову, а меня сожгут за колдовство.

Клара выпрямилась. Её взгляд снова стал профессиональным. Она вытерла лицо краем рукава и кивнула.

— Он будет жить, Генри. Мы его починим.

Я посмотрел на неё — на эту юную красавицу с душой моей старой доброй Клары. И впервые за пять лет я почувствовал, что я не просто выживаю. Я снова живу.

Я поднял с пола пинцет, вытер его чистым полотном и протянул ей.

— Держи зажим, Клара. Начинаем второй этап.

Она приняла инструмент — четким, знакомым движением.

— Я держу, Генри. Всегда держала.

В ту ночь в замке д’Орсе, под прицелом зеркал и в тени смерти, началась наша новая история. История семьи, которая оказалась сильнее времени и пространства. И я знал: теперь нас ничто не остановит. Никакие стены, никакие ордены и никакие маркизы.

Потому что аритмия закончилась. Наше сердце снова билось в один такт.

Глава 10

Его руки на моих плечах ощущались как раскаленные тиски. Тяжелые, пахнущие железом, дождем и той самой колючей полынью, которую я сама выбрала для его встречи. Я замерла, боясь даже вздохнуть, боясь, что этот миг — лишь очередной химический морок, порожденный капельницами в моей прошлой жизни.

Но это была не галлюцинация. Галлюцинации не умеют так отчаянно и прерывисто дышать в изгиб шеи. Галлюцинации не обладают таким бешеным, сбивающимся ритмом сердца, который я чувствовала даже сквозь слои своего бархатного платья.

— Клара… — выдохнул он в мои волосы. — Это правда ты. Господи, это действительно ты.

Генри — нет, мой Прохор — отстранился всего на несколько сантиметров, чтобы заглянуть мне в лицо. Его пальцы, привыкшие к точности скальпеля, теперь дрожали, обводя контур моих скул, подбородка, губ. Он не просто смотрел — он проводил диагностику реальности. Его зрачки, расширенные до предела, пытались найти в чертах юной Каталинабель ту самую женщину, которую он любил двадцать лет.

— У тебя… — он запнулся, голос сорвался на хрип. — У тебя другой взгляд. Те же искорки, та же глубина, но в них… пять лет боли, которую я не могу объяснить.

Я накрыла его ладонь своей. Мои маленькие пальцы утонули в его широкой, мозолистой руке.

— Пять лет в психиатрической клинике, Прош, — прошептала я, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец обожгли щеки. — Пять лет, в течение которых меня убеждали, что ты и Семён сгорели в той машине. Что синяя воронка — это плод моего воображения. Что я должна «вылечиться» и забыть вас обоих.

Его лицо исказилось. Стальной барон фон Шталь на мгновение исчез, и передо мной снова был мой муж — человек, который не выносил чужого страдания. В его глазах вспыхнула такая концентрированная ярость, что воздух в комнате словно наэлектризовался.

— Они тебя заперли? — его голос стал опасно тихим. — Пока я здесь строил этот проклятый замок, пока я ковал эти чертовы железки и пытался не сойти с ума от тишины… тебя держали в клетке?

— Меня накачивали препаратами за то, что я называла твое имя, — я прижалась лбом к его груди, слушая, как гулко бахает его сердце. — Каждый раз, когда я говорила, что чувствую — ты жив, мне увеличивали дозу. Я выжила только потому, что научилась врать. Я имитировала «выздоровление», чтобы они оставили меня в покое.

Прохор издал глухой, животный звук — не то стон, не то рычание. Он снова обнял меня, так крепко, что захрустели ребра, пряча лицо в моих волосах.

— Прости меня, — шептал он. — Прости, что не нашел способа вытащить тебя раньше. Я очнулся в этом теле через неделю после аварии. Барон Генри был бабником, транжирой и редкостным мерзавцем, который свернул шею, свалившись с лошади в пьяном угаре. Я пришел в себя в гробу. Буквально. Слуги уже собирались заколачивать крышку, когда я начал колотить в неё изнутри.

Я нервно хихикнула, представив эту картину. В этом была вся суть Прохора — он бы и из преисподней выбрался, если бы у него был план операции.

— Пять лет я жил как робот, Клара. Я лечил их всех — от королей до нищих — только чтобы руки не забыли, как держать зажим. Я создал этот образ «Мясника», чтобы ко мне не лезли в душу. Я был уверен, что я один. Что та воронка была односторонним билетом.

— Она не была односторонней, — я отстранилась и вытерла лицо краем рукава. — Семён. Я чувствую, Генри, он здесь.

Прохор мгновенно переключился. Эмоции спрятались за профессиональную маску хирурга, но в глубине глаз зажегся огонь, который я знала слишком хорошо.

— Тот бродяга с татуировкой нашей клиники… — быстро заговорил он. — Он бредил о «Пророке Севера». О юноше в монастыре Святого Луки, который умеет очищать воду и лечить лихорадку чистыми руками. Его зовут Томас. Он попал туда пять лет назад, Клара. Почти одновременно со мной.

— Монастырь Святого Луки — это не просто обитель, — я вспомнила то, что слышала от Марты и Агнессы. — Это крепость Ордена Чистоты. Если они считают его «пророком», значит, они используют его знания. Он для них — живой артефакт. Наш сын в плену, Прош. У фанатиков.

Прохор сжал кулаки.— Теперь всё по-другому. Мы найдем его. Мы вытащим его оттуда, даже если мне придется прооперировать самого Великого Инквизитора без анестезии. Но сейчас…

Он обернулся к кровати, где неподвижно лежал Филипп. Спящий маркиз выглядел в полумраке как восковая фигура.

— Расскажи мне про него, — потребовал Прохор. — Что это за история с «даром»? И почему этот старик выглядит так, словно из него выкачали всю кровь?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Рассказывать мужу-материалисту о мистике было сложно, но здесь это было реальностью.

— Маркиз Филипп — энергетический паразит, Прош. В этом мире это называют «алхимией жизни». Он женился на Каталинабель, потому что у неё был дар — способность отдавать жизненную силу. Он буквально питался ею. Именно поэтому она была такой… прозрачной, вечно больной и тихой. Когда я очнулась в её теле, я просто выставила щит. Я перестала быть его «батарейкой».

Прохор подошел к Филиппу, бесцеремонно приподнял веко спящего и посветил лампой.

— Значит, его приступ — это результат «голодовки»? — он хмыкнул, и в этом звуке было больше научного интереса, чем жалости. — Потрясающе. Психосоматика в терминальной стадии, подкрепленная магическим донорством. Но Клара, он нам нужен.