Чтение онлайн

Я кивнул. Операция была лишь первым этапом. Теперь начиналась борьба за наше право быть семьей в этом мире, который не прощает инаковости.

Я посмотрел на свои руки — они всё еще были в крови маркиза. Крови, которая стала залогом нашей свободы.— Отдыхай, — я поцеловал её в лоб. — Завтра мы начнем писать новую историю Эдельгарда. А теперь мне нужно пойти и убедиться, что наш «пациент номер один» не решил помереть от радости, что у него снова два легких.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. Мы сделали невозможное. Мы вернули жизнь в это мертвое тело. И теперь никто — ни маркиз, ни церковь, ни сама судьба — не сможет нас разлучить.

Потому что скальпель в надежных руках — это сила. Но скальпель, направляемый любовью, — это божественная власть. И сегодня мы это доказали.

Глава 14

Филипп дышал. Это было самым главным и самым пугающим итогом сегодняшнего дня. Мерный, тяжелый свист, вырывающийся из его груди, служил метрономом для замершего замка д’Орсе. Слуги передвигались на цыпочках, мадам Агнесса заперлась в своей каморке, беспрестанно перебирая четки, а я лежала в своих покоях, глядя на танцующие тени от камина, и чувствовала себя абсолютно пустой.

Энергетический выброс во время операции выпил меня досуха. Мой дар, который раньше казался лишь странным дополнением к интуиции парапсихолога, сегодня стал полноценным инструментом — и он требовал непомерную цену. Каждая клеточка нового тела Каталинабель ныла, словно по мне проехался каток.

— Госпожа, выпейте еще немного бульона, — Марта суетилась у кровати, поднося к моим губам чашку. — Вы бледнее призрака. Барон сказал, что вам нужен покой.

— Где он? — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто.

— В библиотеке, госпожа. Сказал, что ему нужно записать ход… «процедуры», — Марта запнулась на непривычном слове. — Ганс принес ему вина и свечи. Барон велел не беспокоить его до утра.

Я кивнула, закрывая глаза. «Записать ход процедуры». Мой Прохор. Даже в мире, где вместо компьютеров — пергамент и гусиные перья, он не мог изменить своей привычке заполнять историю болезни сразу после стола. Это был его ритуал, его способ выйти из режима бога и вернуться в человеческое состояние.

Дождавшись, пока Марта решит, что я уснула, и тихо прикроет дверь, я встала. Ноги подкосились, но я упрямо ухватилась за резную стойку кровати. Спать было невозможно. Внутри меня всё еще вибрировало то странное созвучие, которое возникло между нами в операционной. Мы не просто оперировали Филиппа — мы настраивали саму ткань реальности под свой ритм.

Я накинула на плечи тяжелую шаль из темно-синей шерсти и вышла в коридор. Замок пах свечным нагаром и холодным камнем. Тишина здесь была не пустой — она была выжидающей.

Дверь в библиотеку оказалась приоткрыта. Желтый свет свечей лился в коридор узкой полосой. Я толкнула тяжелую створку и замерла.

Прохор сидел за массивным столом, заваленным свитками. Он снял камзол, оставшись в одной льняной рубашке. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею. Его волосы были взлохмачены — он всегда ерошил их, когда злился или напряженно думал. Перед ним лежал чистый лист пергамента, но перо застыло в воздухе. Он смотрел в одну точку, на пляшущее пламя свечи.

Я не стала окликать его. Просто вошла и мягко прикрыла за собой дверь. Засов щелкнул с тихим, окончательным звуком.

Он вздрогнул и обернулся. На мгновение в его взгляде мелькнуло то самое стальное, «баронское» выражение, но оно тут же осыпалось, стоило ему увидеть меня.

— Ты не должна была вставать, Клара, — он быстро поднялся, отодвигая кресло. — Я же велел отдыхать. Ты едва на ногах держишься.

— Ты тоже, — ответила я, подходя ближе. — У тебя руки в чернилах, а взгляд такой, будто ты только что вернулся с фронта.

Он горько усмехнулся и опустил глаза на свои ладони.— В этом мире медицина — это и есть фронт. Безводный, грязный и чертовски одинокий.

Он подошел ко мне, и я невольно залюбовалась его новым телом. В Москве Прохор был подтянутым, но довольно худощавым мужчиной. Барон Генри же обладал мощью лесного зверя. Широкие плечи, развитая грудная клетка, в каждом движении — скрытая, пружинистая сила. Это было странное чувство: знать каждую черточку души человека, но смотреть на совершенно незнакомую, пугающе привлекательную мужскую оболочку.

— Филипп спит? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Под маковым отваром и твоим гипнозом он проспит до рассвета, — Прохор остановился в шаге от меня. — Я проверил дренаж. Всё в порядке. Пока в порядке.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, но в последний момент остановил пальцы.

— Что такое? — я сама подалась навстречу его ладони.

— Трудно, — выдохнул он, и его голос стал низким, рокочущим. — Клара, мне чертовски трудно. Я смотрю на тебя и вижу ту женщину, с которой прожил полжизни. Ту, чьи привычки я знаю наизусть. Но передо мной… — он окинул меня взглядом, от которого по коже пробежал жар. — Передо мной юная красавица, которой я в отцы гожусь по законам этого мира. Ты выглядишь так, будто сошла с полотна Боттичелли. Я боюсь даже дышать на тебя, чтобы не сломать.

Я поймала его руку и прижала свою ладонь к его теплой коже.— Прош, мне внутри всё еще сорок пять. У меня внутри всё тот же опыт, та же память и та же любовь к тебе. Это тело — просто инструмент. Как твой скальпель. Оно молодое, оно сильное, и оно… — я запнулась, чувствуя, как краснею, — оно очень остро реагирует на тебя. Каталинабель никогда не знала любви. Её тело — чистый лист, на котором еще никто ничего не писал. Кроме тебя.

Прохор сглотнул. Я видела, как на его шее дернулся кадык. В библиотеке стало нестерпимо жарко, хотя камин почти погас. Запах полыни, исходящий от меня, смешался с запахом его кожи — мускусом и костром.

— Я пять лет не касался женщины, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул такой голодный, первобытный огонь, что у меня перехватило дыхание. — Я боялся, что если предам твою память, то окончательно потеряю связь с реальностью. А теперь ты здесь. Такая… невозможная.

Он резко сократил расстояние между нами, обхватывая моё лицо ладонями. Его большие пальцы прошлись по моим губам, заставляя меня приоткрыть рот в немом выдохе.

— Ты позволишь? — спросил он, и в этом вопросе было столько уважения и страха получить отказ, что моё сердце окончательно сдалось.

— Господи, Прош, не спрашивай, — простонала я, сама впиваясь в его губы.

Этот поцелуй не был похож на те нежные, привычные ласки, которыми мы обменивались в Москве перед сном. Это был взрыв. Столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали плотинами. Моё новое тело отозвалось с пугающей, дикой мощью. Чувства были обострены до предела: я ощущала жесткость его бороды, вкус вина на его языке, жар, исходящий от его кожи сквозь тонкий лен рубашки.

Прохор издал глухой звук, похожий на рычание, и подхватил меня под бедра, усаживая на край дубового стола. Свитки и пергаменты с шорохом полетели на пол, но нам было плевать.