Чтение онлайн

А крылья на кустах висят. Оказалось, лямка одна оборвалась. Учли это. Закрепили мы ее как следует и опять на крышу. "Давай я полечу",- говорю. Надел я на себя крылья. Гляжу вниз. Страшно. Вздохнул - и туда. Как летел, не помню.

– Штопором тебя кружило,- смеясь, подсказал Федя.

– Да, занесло меня прямо на орешник в овраге.

А орешник там высотой с хорошее дерево. На нем и повис.

Застрял крыльями между двух орешин, в макушках. Никак не сверну. А без крыльев пикировать - высоко, разобьюсь. Федор прибежал, кричит мне: "В другой раз учтем насчет парашюта".- "А как сейчас быть?" - спрашиваю.

"Держись, отвечает. Я за народом побегу". Народ прибежал. Натянули мужики одеяло. Мягко так оно меня приняло, прямо под отцову руку. Одной рукой он меня - за ворот, другой - ремнем. "Это, говорит, тебе, чтоб холстину без спроса не порол. А вот тебе еще, чтоб ты никогда летчиком не был, а служил бы в матушке пехоте.

А это, говорит, за храбрость тебе, дурню, чтобы знал, как ею распоряжаться..."

Федор и Новосельцев смеялись.

– Смешно,- сказал Кирьян.- А я после этого полета на птиц боялся глядеть.

Федор уткнулся в траву, как бывало в детстве, когда, накупавшись в реке, ложился на землю, греясь ее печным духом.

– Крылья эти потом сняли. Мать Кирьяна из холстины с них нам по рубашке сшила... "Летайте!"

Далеко в поле показался силуэт женщины, стройный, тонкий в поясе. Темно вскрылялся платок на ее плечах.

"Приехала",- узнал Феню Кирьян, и сразу толкнула в сердце разбуженная тоска по ней.

Все трое глядели, как она шла в этом отдалением просторе, казалось, не двигалась, а навстречу ей плыла поникшая до пояса несжатая рожь с малиново обсеянной закатом березкой.

– Кто это?
– спросил Федор.

– Феня,- сказал Кирьян.

– Жена Мити! Как она без него?

Кирьян, с ленцою поднявшись, пошел к реке - к темневшей между кустов бочажине. Напился и окунул в оочажину разгоряченное костром лицо. Слышал он, как Новосельцев громко говорил, подзадоривая его:

– Знаешь, Федор, как он с ней на станции оттанцовывал. Хлеб они привозили сдавать. Вот танцевали! У него и у нее искры из-под каблуков. А уж неслись, я думал, от земли оторвутся.

Кирьян вытер платком лнцо.

– Искры, может, и были от гвоздей в каблуках. А от земли отрываться не думал. Раз попробовал - хватит.

– Думать тут нечего: Митина зацепка держит.

– Ладно, не подкалывай,- ответил Кирьян, присаживаясь под ольховый куст, подальше от жара костра.

На той стороне, из-за высоких ив на угорнстом берегу, плавно вскружила неясыть. Раскинуты были ее длинные, похожие на косы крылья. Зноившийся поток понес ее над рекой. Испуг толкнул птицу, какое-то неуловимое движение: она слегка лишь накренилась, и тень стремительно понеслась по кустам - скрывалась, то вдруг черно вымигивала из света.

– А-а-а,- где-то далеко в лесу позвало эхо.

– Когда же оп прийти должен?
– спросил Федор про Митю.

– Не знаю,- ответил Кнрьян.

Федор сидел некоторое время в задумчивости.

– Один разговор с ним у меня из памяти не выходит.

Вернее, одно признание его,- заговорил Федор,- На охоту мы с ним как-то пошли. Идет он, молчит. Чую в душе у него что-то так и ноет.

"Что с тобою?" - спрашиваю.

Будто он и обрадовался, что я спросил.

"Знаешь, говорит, яблоня у меня на огороде, антоновка. Мальчишка соседский залез. Схватил я его. Задрожал он, сжался весь. И яблоки-то он мне протягивает: возьми, мол. "Дяденька, дяденька, больше нс буду".

Так меня, говорит Митя, жалостью и пронзило.

Пожалел. А вот будто что сорвалось во мне, будто крикнул кто-то: "Вдарь!" Ударил я его. На грядки он упал, пополз. Бросился к нему, прижал к себе, а у самого У меня слезы. Зачем я его ударил? Ведь сразу пожалел, а ударил... Страшный я, Федор, говорит, раз это смог.

И жалеть буду, а все натворить могу".

Себя он боялся, страхом себя и до водки и до тюрьмы довел. Это точно,так закончил свой рассказ Федор.

– На этом хуторе вообще не разберешься после убийства Желавина,- сказал Новосельцев.

– Ты наш хутор оставь!

– Сразу и обиделся. А мне жаль хороших людей, Киря: они вынуждены делить долю с убийцей.

– Какую долю?

– Такую. Когда я приезжаю сюда, чувство у меня не очень приятное, потому что не знаю, кому я руку подал, кто в избу меня впустил - хороший человек или убийца?

Вы и сами так думаете, кто к вам покурить зашел? Может, он?

Кирьян хмуро и долго глядел в глаза Новосельцеву.

– И у нас в избе тебе кажется?
– спросил вдруг.

Федор обнял за плечи своих друзей.

– Хватит вам! Посмотрите, какая красота!

– Вашу семью я знаю,- ответил Новосельцев Кирьяну.

– Вот так, Ваня, и я свой народ знаю. Нет у нас таких. Где-нибудь в другом месте гляди.

– Да посмотрите вы!
– тряхнул их Федор.

На той стороне, из-под обрыва в сухих смородниках, солнце выливало в реку свою багряную плавку. На самой середине омута что-то булькнуло, и тихо пошли круги. Радуги света заколыхались на кустах, из которых вспыхивали белым вьюнки и красным зажигалась плакун-трава.

– До чего же хорошо... До чего же хорошо, братцы вы мои,- говорил Федор и думал, что это последний для него вечер здесь, и крепко сжимал плечи друзей, прощаясь с ними.

* * *

Феня вошла в избу, чуть посидела на лавке возле двери. Сняла ботинки с уставших ног. Пол прохладен.

Вянет сумрак, тихо, и лишь оса звенит на стекле.

Фепя раскрыла окно, и сразу в избе засквозило, а на стенах родничками забился свет.

Она быстро переоделась и пошла к Угре искупаться после дороги.

Спустилась к берегу напротив своего двора.

Редко ходила сюда, и чистое когда-то место затравело подорожником. Размытые корни обнажились из-под глинистого берега, где над глубиною заворачивала вода.

Вечер скоро, но еще ясно. В высоте уносила ярый кумач зари одинокая тучка.

Сухо трещат стрекозы, зудят шмели в таволгах под ольховыми кустами. Сверкучим роем кружатся на воде паучки вокруг склоненной течением тростинки.

"Неужели я была там?" - вспомнила она палящую жаром дорогу в лагерь, и сам лагерь, и Митю.