Чтение онлайн

– Пойдем. Посидим перед дорожкой.

Она не хотела идти в дом, где не очень-то, как она думала, ждали ее.

– Я у околицы обожду, Киря.

– Идем!
– сказал он.

Опа зашла. Поздоровалась, чуть в поклоне опустив голову, и сразу поглядела на Кирьяна.

– Может, помочь что?

– Торопится чего-то он. Как все одно невмоготу ему,- посетовала Гордеевна. Может, Феня что скажет - удержит его.

Никанор понял: малый от тоски бежит.

– Его дело, раз торопится. Присядем.

В стремновской избе Феня первый раз за столом. Сидела рядом с Кирьяном, как это могло быть, если бы молодой хозяйкой вошла она в этот дом. Несбывшееся проглянуло для всех видением желанного. Было непростимым перед людьми прощание сына в отчем доме с чужою женой.

Поднялся Кирьян.

– Мама, отец, жалейте ее и в обиду не давайте,- сказал он про Феню.Очень прошу вас. Через меня родная она и для вас.

Никанор и Гордеевна помолчали с покорностью перед прощальною просьбой сына.

Потом Никанор сказал:

– Мы ее и прежде жалели. Не враги ей. Что не по закону, всегда вступимся. А насчет прочих обид у нас с матерью и рук не хватит ее отгородить. Сама нагородила.

Уж ие повини, сыпок, и ты, Феня, не гневайся,- не мог Никанор даже в такой час не сказать так-помиловать Феню, что любовью парня стравила замужняя.

– Так разве я прошу о чем?
– проговорила Фепя.- Я ни о чем не прошу. Это Киря по своей воле сказал.

– Мужчинам выдержку бы надо иметь,-не глядя на отца,сказал Кирьян.

– Я, сынок, перед немилой правдой голову не клоню.

В яму не оступиться бы.

– Дядя Никанор! Не берите мое лихо судить. И жалости мне вашей не надо. Киря сказал, что через него уж и родная я вам. Из-за меня кровью здесь наследили. Вот какая родная! Да такую гнать от порога. А я с вашим сыном. Хорошо, никто не видит. Вам стыд и позор, а мне, как суд, лавка ваша. Зато образам красный угол в избе,- показала она на иконы.- Боги! На все их воля.

И война, и сын уходит, и слезы, и города горят. Стра-аашно такие образа и избе держать!-как в беспамятстве крикнула она, и от ее крика огонек лампадки забился, и будто зарево дрогнуло на иконах.

Никанор и Гордеевна с испугом глядели на Феню.

Кнрьян улыбнулся неожиданно:

– По-нашему, хоть пожар, а правда дороже всего.

Никанор встал, сказал как можно сдержаннее:

– Прощаться пришла или бунтовать здесь? Такие бунты в нашем доме не бывали. А что до икон, то они нас не трогают. Смирно глядят, как иные умные люди.

– Сказала. А что не так, судьба доскажет... Киря, я на околице жду. Там простимся,- сказала она и в двух шагах от порога наступила на новую половицу.

Старую, с ржавыми пятнами Митиной крови вывернули и в печи сожгли. Но перешла память на новую: наступить на нее боялись, и лежала она белая и чистая, и по счету знали ее - пятая от порога.

"Черта непереступимая",-подумала Феня: черта стала страхом перед ней в этом доме - не пускала,

На околице попрощались.

Кирьян поцеловал мать и потом уж почти ничего не помнил, все кружилось и пропадало-измученное страданием лицо матери, седая голова отца... Приблизилась Феня и шепотом остановила:

– Ждать тебя буду.

Красиво и скорбно бледное, как холст, лицо. Сухо горят глаза: калилась в них тоска на прощальном ветру.

– Прощай... Прощайте!

Вот и пошел Кирьян с хутора по строгому приказу войны. Уходил все дальше и дальше по дороге, подсвеченной с высоты вишнево разгоравшимися облаками.

Мешочек его низко висел за спиной. Быстрый был шаг. Не оглядывался. Сердцем видел он, как трое стояли - провожали его, и видел хутор с крышами в пару и тихими еще окнами, и свой дом под старыми липами.

Сердце встрепенулось перед поворотом. Оглянулся.

В раме околичных ворот - на дороге, поникнув, стояла мать, чуть сзади отец и у обочины Феня, с той стороны, где звенел над рожью жаворонок.

Кирьян снял кепку и так постоял перед хутором, перед всем родным и милым, что оставалось здесь.

Когда он скрылся за косячком леса - вдруг пропал, Гордеевна опустилась на дорогу-ее молила, чтоб вернулся с войны сын.

Чуть свет заиграла на хуторе гармонь.

Началось провожанье.

Сперва тихо. с уговорами в сенях, куда из застолья выходили поплакать жены и матери.

А потом потянулись песни, похожие на плывущие в небесном раздолье облака.

Раздался пляс. Загремели половицы в избах. Не с веселья - с лиха разошлась удаль волюшкой последнего для многих разгула.

Столы не так богаты, как к концу лета: картошка, зеленый лук, яичница с просоленным салом. Не так много и вина-своего самогона почти нет из-за внезапности таких проводов.

Молчала изба Стремновых.

Тиха и изба Фени. Закрыты окна и дверь с тяжелым, будто кандальным кольцом вместо ручки.

Фенк лежала на неразобранной кровати с кружевным покрывалом и высокими подушками. Неподвижен взор н устал.

"Зачем я так сказала?-жалела она, что вспылила за столом, когда надо было потерпеть, и не было бы раскаянья, и Кире было бы легче.- Не посветила ему, а помрачила. Где ты теперь, Киря? Кто-то видит тебя, а я нет.

Не скоро это кончится",- тьмой какой-то, в душе чуяла она, беспроглядное потянулось над землей.

Послышалась песня.

Вот ты сон, сон мои милый.

Сперва запели в одном дворе. А потом подхватил весь хутор. Феня вышла на крыльцо.

Пела о красивой мечте людская печаль.

Женские голоса удалялись и затихали, когда мужские - с ясно пробивавшимся тенорком - вели сильно, со вздохом.

Он, да сон счастливый.

И снова одиноко загоревал женский голос.

Ой, да воротись ты...

Постепенно голоса могуче сходились в одну силу.

Он, да воротись ты,