Чтение онлайн

Лазухин поднял рюкзак, закинул с лязгом за плечи и, согнувшись, пошел к воротам. Оглянулся.

– Сама, что ли, таскала такую тяжесть? Гляди, второй Иван Поддубный старался?

В этот же день Полипа Петровна после хлопот по своим делам зашла к Николаю Ильичу: он просил зайти.

Встретил ее у двери. Взял из ее рук новенькую шинель.

Полина Петровна сняла пилотку и перед зеркалом поправила волосы.

– Ты похорошела, Поля,- сказал Николай Ильич, помнил ее в невзгоде, и тогда держалась достойно.

– А где Ира?
– спросила Полипа Петровна.

– Ира роет окопы в Черемушках. Чуть свет-на трамвае туда. Что поделаешь? Надо. Дочь моя с уборки приехала. Под Можайском была: жала и молотила. Побежала в баню. Ты надолго?

– Завтра еще задержусь.

– Могла бы и здесь.

Прошли в кабинет Николая Ильича.

Олень на столе все так же сверкал в стремительном миге.

Полина Петровна села, с задумчивостью посмотрела в окно.

"Она оттуда и спокойна. Значит, не так уж все плохо",- подумал Николай Ильич и сказал:

– Не представляю себе этой кровомойки во рвах.

Да еще на тысячи верст - поперек всей державы. Ужасно! И почему? Во всех книгах нет вразумительного ответа, казалось бы, на простой вопрос. Как можно, убивая людей, сжигая их жилища, построить благо? Разве нельзя иначе? Могилы зарастут и забудутся. Кому какое дело, из чего зацвели тюльпаны. Так, видимо? Будут стоять немецкие фольверки с черепичными крышами. Елки на рождество и ангельское пение перед свечами: "Тихая ночь, святая ночь..." Земли много. Им и не снилось.

– Как тихо,- проговорила Полина Петровна.

Он поглядел на ее гладкие, черные с блеском волосы.

Губы слегка подкрашены - цвета рябины.

"Война не убила желание нравиться. Вот женская нежная сила",- заметил Николай Ильич.

– Видела сына? Вынес знамя. У моей дочери совсем закружится голова. Божественная любовь находит единственное для себя, узнавая душой прекрасное - тот свет жизни, который воскреснет в ребенке, сохраняя и продолжая прекрасное, сильное. Случайное-подчас разное, а следовательно, и разлад порой, безумства от песоединимого. Случайное гасит любовь, и поиски ее бесполезны. Моя дочь считает мои убеждения отсталыми.

Что ж. Когда-нибудь, после дотошного свидетельства реализма, поклонятся смиренным глазам, оставляющим душе загадку. Но дотошный реализм в своих правах.

Как эта гимнастерка на тебе, которую обязана носить...

Я слышал, Демептий Федорович опять в тех краях под Ельней. На фронте. Видеться не довелось?

– Нет.

– Четыре года без свидания. Вырвано из жизни.

А дело не просыхает. Топор не стронулся. Боюсь.

– Что еще?
– удивилась Полина Петровна и испугалась.

Показались холодноватые глаза Николая Ильича, тотчас и скрылись от ее взгляда.

– Серафима хочет выразить тебе какие-то свои чувства. Зайди. Поговори с ней.

– Никогда!

– Возможно, признать какое-то ее страдание?

– На колени перед ней?

– Представь, падают. И все кончается. Совет мой, поговори. Надо же знать, в чем дело. Истина сама не приходит. И на блюдечке готовая не лежит. Лезут и в дыру, сдирая кожу, дотягиваясь до нее. Конечно, хочется свидания с тишиной, с озером на заре. Сказочные картины природы. Но не до них. Готовые картины, готовые чувства - по билету за рубль. Свои же чахнут. Живое и первозданное пугает. Я уважаю смирение: это сила - суметь выдержать тревоги не каждому дано. Можешь ты выдержать, не будешь раскаиваться, если что-то случится, потому что гордость проявилась сильнее добра?

История не завершена. Сын не должен касаться. Через Лазухина я предупредил его, чтобы он не ходил к Серафиме. Не нарушая закона, можно погубить.

– Брат предупреждает в письме о каком-то госте,- на этой тревоге хотела задержать внимание Николая Ильича.

– Течет над ямой, над провалом дна, проникая через время, законы и войны. Человека можно убить, но пока он жив, страсти его не остановишь никакими танками. Гость к вам не придет. Да и к кому? Подвергаюсь большей опасности я. В неизвестном мне, в необозримом деле с иероглифом в виде топора. Сын не должен знать о нашем разговоре. Очень пылкий. Итак, она просила, и ты пришла к ней. Все естественно, Поля. Нельзя доходить До ожесточения или пренебрегать, руководствуясь лишь собственным мнением, ограничивая возможности ума в поисках справедливого.

Полина Петровна зашла к Серафиме.

Открыла дверь ее комнатки, подвальной, холодноватой, с окном в нише под потолком, как бы преломленном в голубой высоте.

Серафима лежала па застланной ситцевым покрывалом койке. Вздохнув, завела под голову руки, босые уставшие ноги скрестила. Уставилась немигучими глазами.

– Садись.

Полина Петровна села на стул у стены. Небесный свет так ярко пронзал омытые дождем листья березы за окном, что лучи на полу словно проливали зеленую влагу.

– Вот дочку эвакуировала с хорошими людьми.

Поплакали. И нет. А ты все же пришла. Или забоялась шибко? Прежде не заходила. Брезговала.

– Не подруги с тобой.

– Конечно. Вы со светом, а я темнота подколодная.

– Свет тебе не загораживали.

– А за дверью кто?

– Нет там никого.

– Крюком, крюком замкни!

Полина Петровна поднялась, закрыла дверь на крюк и, встав перед Серафимой, сказала:

– Зачем звала?

– Сядь. Ты сядь. Ведь бабы с тобой. Нам близко нельзя. В глаза вопьемся. Фронтовая, да такая белая - прямо сласть. За четыре года ужто не познобило? О Демушке все плакала?

– Любовь разная - у каждого своя.

– Что я понимаю. Ты доктор. Про все жилочки знаешь, какими живем. Корми, пои и ублажай каждую. Все мы из жилочек? Или не так? Я у Николая Ильича книжку видела. При каждой жилочке номерок. Обидь какую - и захвораешь. А захворал - кому нужен? Вот как я.

– К чему же наговорила столько?
– сказала Полина Петровна.

– А к тому. Где она, совесть-то, светлая, темная или какая? Всю книжку перелистала. Нет ее. Одни жилочки.

Серафима повернулась на бок. Мглило в глазах ее, будто глядела на летящих по ненастью птиц. Положила руку на спинку кровати, хотела встать, но лишь всползла на груду подушек и поникла. Ноги ее тонули в смятом покрывале, поразили Полину Петровну изморозной белизной.

– Не встану никак. И летом зябну. Погасла от темна подколодного. Вроде сырость какая. Не просыпалась бы. Напоминание какое-то, чего-то было и не было - потерялось. В августе с холодных ночей туман, бывало.

И дым печной, н дух конопляный вбирает, туман-то.

А по зною маревом восходит: мутно и душно. Дуреет человек. Находит с той поры. Словно хворь. Да так не кончусь. Слышала я будто краем, сделай Фенька шажок за письмо, и не пропал бы Демушка. И ты отказалась, тоже от такого-то шажка. Гордостью своей чуть человека не погубила.