Чтение онлайн

Феня прикрыла дверь.

– Не убивала я.

Стройков снял фуражку. Сел на лавку перед столом и, опершись локтями, закрыл руками голову так, как будто устал.

– Заехал, считай, как в гости.

– Подлое это все, Алексей Иванович.

– Прежде квасу бы дала, если имеется. А то чего-то жажда сушит,- сказал Стройков и потер грудь, где вроде бы душа изнывала.

– Может...-намекнула Феня на бутылку, что неприкасаемо хранится почти в каждой избе для нежданного гостя или случая, когда дела без бутылки не слади-шь.

– Что еще!
– с угрозою дрогнул он.

– Сами же сказали, как в гости заехали,-проговорила Феня и отступилась, поняла, почему строго так отказался:

"Гость-то за мной приехал".

Она вышла в сени, где стояла кадочка с квасом. Вытерла слезы. Подумала: может, к Кире бежать? Нет Пропадет и он, как отравится за нее.

Она поставила перед Стройковым большую железную кружку с квасом.

– Алексей Иванович, пусть мне язык вырвут если неправду скажу,проговорила Феня и с мольбой открытой в глазах прижала руку к сердцу.- Не убивала" И не еылаясним. Не видела. Наговорил он.

Стройков медленно, с остановками пил квас.

– Слушаю,- сказал он Фене, когда она замолчала - Слушаю,- повторил он.

– Лучше уж спрашивайте для своего секрета А я отвечать буду.

Она встала у стенки, сжав за спиной руки Налиты слезами глаза.

– Не веришь, что гостем пришел...- Провел по ремню с револьвером в кобуре.- Выходной у меня Сейчас оы на речке с удочками сидел. А я вот приехал- душа за вас болит. Запряглись в тройку-Дмитрий, Кирька да ты, коренная с колокольцем. На всю округу звон Летите, как в пропасть, а я виноват. Из-за этой вашей канители и вынужден ехать.

Феня поставила на стол бутылку и стакан, хотела подать и закуску, но Стройков отказался.

– Оторвет мне голову Глафира, если узнает - он с жадностью глотнул квасу, а бутылку крепко запечатал пробкой.- Это убери. Кирьке останется.

– Киря не сохнет по ней.

– Верю. Жалеет тебя... А секрет у меня такой Думаю, как тебя выручить, на случай. Не по вине, а по правде... Сволочь он! Такое на человека наговорить. Сведения есть, помрачение у него, иначе трудно поверить: сам на себя в убийстве показал. Может, опомнится. А может в помрачении и высказался-и так могут предположить. Дело, конечно, долгое. Надо разобраться. .Так это просто не решается.

– Алексей Иваныч, ведь не было этого. Как же он мог так сказать?

– Феня прямо поглядела в глаза Стройкову, чтоб поверил, будто от этого взгляда все и решалось.

– Значит, способен на это,- сказал Стройкой.

– В нем и жалостное было. Поглядит на меня, в душе защемит с его какой-то тоски. Поникнет. А то весь как пожар бешеный... Лучше не вспоминать.

– Да ты сядь. Сядь^- Стройков поднялся и подставил к другой стороне стола табуретку.

Феня села, смирно положив на колени тонкие, какие-то прозрачные руки.

– Когда ж эта история кончится?
– не спрашивала, задумалась перед неизвестностью.

– Это такая ваша жизнь. Сами заварили.

– Кто же себе такую жизнь сам-то заваривает?

– Судьба, значит? Лошадка завезла? А вожжи для чего? Не связывалась бы с Кирькой, сидел бы на этом месте не я, а твой Дмитрий. Уж дома был бы. Но за такие подлые способности туда ему и дорога! Потому и не любила. Вины твоей перед ним нет. Подлец!
– выругался Стройков и с яростью отпил из кружки.

– Вдруг поверят вранью-то его? Что будет, Алексей Иваныч?

– Вот это уж разговор. Тебя, если смотреть по тому, что высказал, он хоть и запутал, но не совсем. Не соучаствовала в убийстве. Доля твоей вины в сокрытии преступления. Грозил он тебе - ты и скрыла происшедшее.

– Ведь не было этого,-с отчаяньем сказала Феня.

– Мы предполагаем. Рассуждения лишь.

– Алексей Иваныч, да это же и слышать страшно.

– Слушай!.. Все знать должна. Другое дело, ты подвела к убийству из особых к тому побуждений. Это называется подстрекательство. И тут на тебе статья закона, которая предусматривает преступление, совершенное исполнителем.

Феня закрыла лицо руками.

– Вот и все в основном,-сказал Стройков.-Многое в твою пользу. Можешь и вовсе избежать неприятностей.

– За наговор-то?

– Не так все .просто..: Наговор какой! Сам в убийстве признался. На себя показал. За это...-он закрыл кружку .рукой.

Феня поднялась. В гневе красота ее как-то сверкну"

ла перед Стррйковым - ее глаза, и даже косынка рябиновая, показалось ему, метнулась пламенем.

– Себя потащил и меня туда же! А если я, Алексей Иваныч, на его ложь без пощады пойду, раз правду нельзя доказать?

– Правду пока не трогай. До нее далеко. Бывает, и рядом не увидишь. Сама знаешь, как ее с Кирькой-то скрывала. И милуйтесь, раз хорошо. Не мешают.

– Это особое, Алексей Иванович. Я при всех скажу:

"Люблю..." И знают давно все. Кому ложь и измена, а по мне - моя воля.

– А он, Митя, по твоей воле жить не хочет. Не покоряется. Вот и огонь и помрачение.

– И это особое, Алексей Иванович. Я про другое.

Если и я без пощады пойду, сказала же?

– С чем? С вилами?

– Я и без вил вонжу-тошно станет. Для тумана я во всей этой истории. А в тумане человек один тенью стоит.

– Какой человек?

– Л вот будет суд - и скажу.

– Какой тебе еще суд!

– Это верно. На суд не пойду. Лучше в омут. Пряуо с новых кладей.

Стройков по столу стукнул.

– Дура! Красивая и рассуждаешь умеючи, а дуря!

– Зато правду докажу. Не убивала! Не видела! И гс от позора бегу, а мутно мне: всякая тварь грязнит, как ей хочется.

– Я к тебе с добром приехал. Помочь хочу. И не один.

А ты - в омут. Вот и приезжай в другой раз. Мне или не веришь? Ведь знать-то надо, с чего это он так на себя наговорил? Мелочь какую упустишь-дырочку-весь мешок раструсится.

– С чего наговорил? Погубить меня хочет. Вот и все.

Зря голову ломаете.

– Погубить ценою своей жизни? Не слишком ли?

– Ему все равно. Жалел он себя, когда казенные прогуливал,- тюрьмой пахло? А когда на Кирю с ружьем шел? А сейчас и вовсе. Жизнь для него-копейка.

– Кстати; моя Глафира переживает за тебя. Запутала, говорит, бабу. Кончать надо; Мутит он-дна не видно. Л может, запутывает что - скрыть хочет?.. А теперь как на дуду мне скажи, что за человек, о котором ты упомянула?