Чтение онлайн

— Петр, здравствуйте.

— Добрый день. Сразу скажу, у меня не получилось починить ваши часы. По крайней мере пока, — обозначил я.

— Это не важно, я не за тем. Но мне нужно, чтобы вы поехали со мной.

— Что случилось?

— На крыше. Все цветы завяли. Но вырос новый, один. Сегодня ночью. Другой, не такой, как те. Больше, ярче. Я проснулся в три часа от странного ощущения! Поднялся — и правда. растет. — Андрей помолчал. — Я… я боюсь его трогать. Вы могли бы проверить? Пожалуйста.

Я оставил Сему за прилавком и поехал с Андреем, взял Асю.

На крыше палисадник выглядел иначе. Магические цветы окончательно увяли: тусклые стебли лежали на земле, лепестки рассыпались в серую пыль. Но в дальнем углу, у самого парапета, стоял один цветок.

Он был крупнее прежних, раза в полтора. Стебель прямой, толстый, с тёмно-зелёным отливом. Лепестки широкие, плотные, золотисто-розовые, с прожилками, которые мерцали ровным тёплым светом.

Он был другим: не болезненно-ярким, как те, что росли из сломанного артефакта, а живым, устойчивым. Здоровым, если это слово применимо к цветку, которого не должно было существовать.

— Лад, ты понимаешь, что происходит?

[Очевидно, это не утечка из артефакта. Этот цветок растёт сам.]

— Откуда?

[Вероятно, из земли. Из того, что в ней осталось. Остаточная мана от артефакта, смешанная с чем-то ещё.]

Я присел рядом с цветком. Осмотрел стебель, не касаясь лепестков. Запаха не было, но от цветка шло тепло. Мягкое, ровное, ощутимое ладонью на расстоянии нескольких сантиметров.

Я коснулся лепестка.

Та же крыша, тот же палисадник, только живой и ухоженный. Тёплый розоватый вечер, солнце оседает за дальними кровлями, и небо тянется персиковыми полосами по серому. Я стою с лейкой и поливаю герань вдоль парапета.

Я чужой в этом теле, но изнутри я и есть она. Софья. День выдался долгий, спина ноет, ноги гудят, и больше всего на свете мне сейчас хочется добраться до подушки.

За спиной открывается дверь, скрипят ступени под знакомым неторопливым шагом. Андрей. Я не оборачиваюсь, поливаю дальше.

— С годовщиной, Сонечка.

Лейка замирает у меня в руке. Годовщина, и я начисто про это забыла, закрутилась с самого утра и не вспомнила ни разу за весь день. У меня обрывается внутри: ни стола не накрыто, ни слова доброго не припасено, ничего…

— Андрюш, я… — поворачиваюсь к нему, и слова застревают. — Я забыла. Совсем забыла, представляешь? Вот же я растяпа.

— Да я заметил, — улыбается он. — Ты с утра летала, как угорелая. Потому и не напоминал.

Он держит руку за спиной, а теперь протягивает мне ладонь. На ней лежит маленькая шкатулка, обтянутая потёртым синим бархатом. Я ставлю лейку прямо на парапет, вытираю мокрые руки о фартук и беру её.

Внутри, на подкладке, лежит брошь. Виноградная лоза из золота, тонкая, с прожилками на крошечных листьях, а вместо ягод гроздь янтаря, и в каждой капле, если поднести к закатному свету, плывут золотые искры.

— Андрей, — выдыхаю я. — Это же… сколько это стоит? Ты с ума сошёл.

— Стоит того, чтоб ты на меня вот так смотрела, — говорит он. — Это, пожалуй, дороже всего.

Я прикалываю брошь к платью, прямо тут, на крыше, без зеркала, наугад, и всё равно знаю, что сидит криво. Андрей подходит, неуклюже поправляет её своими большими пальцами, чуть не колет меня застёжкой, бормочет «погоди, погоди» и наконец прилаживает ровно.

— Где ты только такую отыскал?

— У ювелира на Литейном. Стою, значит, у витрины битый час, приказчик уж косится, а я всё думаю: лоза или нет, лоза или нет. — Он садится на скамейку, и я опускаюсь рядом, привалившись к его плечу. — А потом вспомнил, как ты тут со своим виноградом носишься, который второй год не родит, даже с алхимическими удобрениями, а ты всё равно его холишь. Ну и решил: пусть хоть один виноград у тебя уродится золотой.

Я смеюсь, и усталость куда-то отступает. Мы сидим, болтаем о всякой ерунде. Солнце опускается ниже, фонари на улице зажигаются один за другим, и снизу долетает чья-то музыка и стук колёс по мостовой.

И где-то посреди этой пустяковой болтовни, под тяжестью его руки на плече, с янтарной лозой на груди, оно поднимается во мне само собой, тихо и без спроса. Вот мой дом. Не квартира внизу, не крыша, не скамейка. Этот худой человек, который час топтался у витрины, выбирая мне виноград. Вот он, мой дом.

Я убрал руку. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться: палисадник, увядшие цветы, каменный парапет. Андрей стоял у парапета и смотрел на меня.

— Вас долго не было, — сказал он. — Минуты две.

— Попробуйте, — сказал я, вставая. — Всё в порядке.

Андрей подошёл к цветку. Помедлил. Потом коснулся лепестка.

Его лицо изменилось, как меняется поверхность воды, когда в неё бросают камень: сначала рябь, потом волны, потом тишина. Глаза закрылись. Тело расслабилось. Он стоял, касаясь цветка, и через какое-то время я увидел, как по его щекам текут слёзы, тихие, и губы чуть улыбаются.

Я отошёл и сел на лавку.

— Лад, — прошептал я. — Ты видела?

[Нет, милый. Но я примерно почувствовала, что ты испытал, через нашу связь. Как я и думала, цветок вырос из того, что осталось в земле: остаточной мана от часов. А еще эмоций Софьи, переживавшей все свои самые грустные и прекрасные моменты в этом палисаднике.]

— Спонтанный артефакт? — догадался я.

[Да. Как Лиза. Сознания в нём нет и, вероятно, не будет, но воспоминание внутри не исчезнет и не рассыпется. Этот цветок будет жить, пока его поливают, разумеется.]

Андрей, наконец, убрал руку. Открыл глаза. Но на лице у него сияла искренняя улыбка.

Мы молчали до самого спуска с крыши. Здесь не нужны были слова, разве что Ася посоветовала Андрею пересадить цветок и не забывать поливать.

У входной двери Андрей протянул мне руку. Пожатие было крепким и коротким.

— Спасибо.

Я помолчал немного.

— Вам спасибо.

— За что? — не понял он.

— За воспоминания, — улыбнулся я.

Ася решила забежать на рынок, а я шёл по набережной к лавке, и вечернее солнце стояло низко, и по воде канала плыли длинные тени от домов. Часы в кармане тикали. Лавка молчала. Где-то впереди, за мостом, мерцали магические фонари, и от воды пахло летом.

На мосту стояла женщина с ребёнком и кормила уток. Ребёнок кидал хлеб обеими руками, утки дрались, а ребёнок смеялся. Я прошёл мимо, не останавливаясь.