Чтение онлайн

Внутри оказалось просторнее, чем ожидал. Не кладовка, а полноценная комната: метров десять в длину и чуть меньше в ширину, потолок высокий, по периметру стояли застеклённые витрины из тёмного дерева, в каждой на бархатных подложках лежали артефакты.

Десятки вещей: украшения, механизмы, инструменты, предметы, назначение которых с первого взгляда определить я не мог. В дальнем углу стояло кресло и маленький столик с лупой и пинцетом. Раевский приходил сюда не только хранить, но и рассматривать.

И по всему периметру, от пола до потолка, через равные промежутки к стенам и потолку были приклеены одинаковые серебристые кубики. Маленькие, с ноготь большого пальца. Несколько десятков.

Что это такое, я понял почти сразу. Система защиты и оповещения: каждый кубик содержал фрагмент общего контура, и вместе они образовывали непрерывную сеть.

Если кто-то входил без ключа, сеть срабатывала. Если кто-то пытался взломать барьер, сеть тоже срабатывала. Если кто-то выносил предмет без деактивации, сеть, опять же, срабатывала.

Эксперты МОЛОТа уже здесь побывали: на полу мелом были обведены контуры (видимо, где лежало тело), на витринах висели бирки с номерами. Кто-то методично проверил каждый экспонат.

— Ваши люди нашли что-нибудь? — спросил я.

— Нет. Все барьеры целы. Все замки исправны, — сухо отвечал Жаров. — Сеть защиты не фиксировала срабатываний. По данным системы, последний, кто входил, был сам Раевский, вчера вечером в девять. Больше никто. И преступник, если что, не мог войти вместе с ним. Система фиксирует каждого входящего и помечает незнакомцев.

— А причина смерти?

— Предварительно: остановка сердца. Врач говорит, что визуальных повреждений нет. Вскрытие покажет.

Остановка сердца в запертом хранилище, куда никто не входил. Версии: естественная смерть (совпадение), артефактное воздействие (через один из предметов коллекции), или кто-то всё-таки входил, но система этого не зафиксировала.

Третья версия была самой неприятной и самой вероятной: если подмены в трёх других коллекциях были произведены при нетронутой защите, значит, у кого-то был способ обходить такие системы.

Прошёлся вдоль витрин. Большинство вещей были мне незнакомы, но некоторые узнавал по каталогам: навигационный компас Гельмана (редкий, не меньше восьмидесяти тысяч), набор для каллиграфии периода Реставрации, пара боевых перчаток с выгоревшими контурами (музейный экспонат, не рабочий).

В отдельной большой витрине лежали работы Хорна. Двадцать с лишним предметов, как и сказал Жаров. Каждый на отдельной подложке, с рукописной биркой. Раевский знал свою коллекцию поимённо.

Меловой контур на полу располагался рядом с этой витриной. Раевский пришёл сюда вечером, открыл хранилище, подошёл к работам Хорна. И не вышел.

Осмотрелся ещё раз. Кубики на стенах. Монокль лежал в кармане, и рука потянулась к нему по привычке, но я остановился. Вне стен Лавки монокль не работал: ему нужна была её энергия, её восприятие.

[Камертон. Попробуй камертон.]

Тихий голос Лавки раздался через связь, которая работала на любом расстоянии. Камертон Апостофина лежал во внутреннем кармане пиджака: забрал его с каравана и с тех пор носил при себе, хотя даже не начинал еще полноценно тренироваться его использовать.

Достал. Камертон был размером с указательный палец, тёмный металл, два зубца, шарик на обратном конце. Держал его в руке и не знал, с чего начать. В хранилище мёртвого коллекционера, под взглядом детектива МОЛОТа, обстановка для экспериментов была не лучшей.

[Простукивай. Слегка стукни по точке и затем приставь к ней же шариком. Остальное сделаю я.]

Жаров смотрел.

— Что это? — нахмурился он.

— Диагностический инструмент. Работает на другом принципе, чем-то, что используют ваши эксперты. Позвольте попробовать.

Жаров не возразил. И я подошёл к ближайшей стене. Приложил камертон к первому кубику. Металл зубцов коснулся серебристой поверхности, и я почувствовал лёгкую вибрацию в пальцах, почти неуловимую.

Ощущение было странным: не звук, не температура, а что-то промежуточное, на границе восприятия. Убрал камертон. Следующий кубик. Та же вибрация, тот же отклик. Ровный, чистый. Следующий. То же.

Методично, медленно, по одному. Между кубиками прикладывал камертон к стене: голый камень, штукатурка, иногда дерево витрин. Стена отвечала иначе, глуше, без той мерной пульсации, которую давали кубики, и не потому что была каменной, а потому что в ней не было маны.

Жаров стоял у двери, скрестив руки, наблюдал. Терпение у него было профессиональное: ни недовольного вздоха, ни переступания с ноги на ногу.

Работа заняла минут двадцать. Обошёл весь периметр, включая потолок (пришлось встать на кресло Раевского, мысленно извинившись перед покойным). На восемнадцатом или девятнадцатом кубике начал как будто чувствовать ритм: каждый давал одинаковый отклик, и пальцы привыкли к нему, запомнили. Стало понятно, что искать: не конкретный дефект, а отклонение от этого ровного ритма.

[Восемь штук в итоге. Что-то с ними не так.]

Я почувствовал и сам, хотя не смог бы объяснить, что именно: вибрация от некоторых кубиков была чуть другой. Не слабее, не сильнее, а с другим оттенком. Если бы кубики были нотами, остальные звучали бы в унисон, а эти восемь еле заметно фальшивили.

[К сожалению это максимум, что я могу. Даже понимая принцип работы ключа-резонатора, я не могу использовать его также, как люди. Хозяин, сделав ровно то же, что сделал ты, по одному только резонансу смог бы сразу сказать, в чем именно проблема, иногда с точностью до конкретного места в конкретном контуре.]

— Ничего, — прошептал я одними губами. — Ты уже молодец.

— Здесь, здесь, здесь… — сказал я, поворачиваясь к Жарову, указывая на конкретные кубики. — В общем счете восемь кубиков из сорока восьми.

Жаров подошёл. Посмотрел на первый кубик, потом провёл пальцем по его поверхности.

— Что именно не так? — спросил он.

— Не могу сказать точно. Инструмент фиксирует отклонение от остальных кубиков сети, но определить характер отклонения на месте не получится. Для этого нужно снять их и изучить в лавке.