Чтение онлайн

Меня привезли в тюрьму контрразведки, начались бесконечные допросы, которые продолжались и днём и ночью. Я не спал ни одной минуты – целую неделю! Причём про меня южноафриканцы ни хрена не знали. Даже когда они меня били, они не понимали, зачем они это делают…»

«Потом, через неделю, приехали немцы из ведомства по охране конституции [72] и из разведки ФРГ и показали мне фотографии. Я смотрю: эти фотокарточки только из института могли выйти, я там ещё совсем молодой был… Они мне не сказали, что я не должен переворачивать – и я перевернул одну фотокарточку, а там латинскими буквами: “A. M. Kozlov”. Ну что, доказывать, что я не верблюд, что ли? Я сказал, что являюсь советским гражданином, разведчиком. Больше я им не сказал ни хрена – это доказано».

И тут всё совершенно неожиданно встало на свои места… Нет, не так! Тут ему стало очевидно только одно, но, пожалуй, на тот момент самое главное: произошло предательство. Ведь если уличить человека в шпионаже можно по каким-то его действиям, по ошибке в документах, из перехваченного сообщения, запеленгованной радиопередачи или обнаруженному тайнику, то узнать, как его зовут на самом деле, никак нельзя без посторонней помощи. Разведчик «в поле» живёт под оперативным именем, под оперативным псевдонимом или позывным, а собственное своё имя он вообще старается позабыть. Возвратившиеся нелегалы рассказывали нам несколько раз: «Слышу, имя какое-то знакомое говорят! Потом понимаю – это же меня так на самом деле зовут».

Алексей Михайлович Козлов уже говорил нам про своего следователя полковника Глоя: «У него существовала забава: в кабинете стулья были с выгнутыми спинками, так вот мне за спинкой стула стягивали наручниками руки, моя спина выгибалась, и достаточно было ткнуть пальцем, чтобы человек падал. А пол там был бетонный. В общем, руки у меня были все разбиты в кровь. На пятый раз, когда падаешь, теряешь сознание».

Кажется, взяв на вооружение опыт гитлеровского гестапо, сотрудники юаровских спецслужб сумели успешно его преумножить.

Вот даже и сидеть на стуле ему, ошалевавшему от бессонницы, удавалось далеко не всегда. Нередко его заставляли стоять – ему это было тяжелее, зато палачам бить его было сподручнее. Как-то раз его заставили стоять, запрещая прикоснуться к чему-либо, на протяжении двадцати шести часов. Когда эта, очередная, пытка закончилась, его вывели в туалет, и там он упал, потеряв сознание. <…>

Как только «советский шпион» попал в руки NIS (Национальная служба разведки), юаровцы тут же призвали своих союзников. Точнее, не совсем так: именно эти союзники и передали «Дубравина» южноафриканцам, ну а те, выполнив свою задачу – расчёт «западников», скорее всего, был на то, что после «первичной обработки» в тюрьме Йоханнесбурга, «разогрева», так сказать, нелегал из России окажется гораздо более сговорчивым, – стали «скликать» своих заинтересованных в этом знакомстве друзей.

Первыми, через неделю после ареста разведчика, на «званый пир» прибыли, разумеется, западные немцы, представители западногерманских контрразведки и разведки – Федерального ведомства по охране конституции (BfV) и Федеральной разведывательной службы (BND), – потому как Отто Шмидт официально считался гражданином ФРГ, хотя и постоянно проживавшим в Риме.

Первый вопрос, заданный «земляками», просто умилил «Дубравина»: «А почему вы не потребуете кого-нибудь из западногерманского консульства?» Отто Шмидт ответил на своём безупречном хохдойч, что всю последнюю неделю он только тем и занимается, однако – безрезультатно. Дипломатов «своей» страны он до сих пор ещё не видел. Тогда его спросили, знает ли он, почему его арестовали? Естественно, ответ был недоумевающе-отрицательный. Ну и тут, как мы знаем, немцы «сыграли с козырей», картинно выложив на стол несколько фотографий… И в тот самый кажущийся момент триумфа – им думалось, что сейчас «этот русский», «припёртый к стене» неопровержимыми доказательствами, начнёт «колоться», рассказывая им всю правду про свою шпионскую сущность, – он взял и перевернул обратной стороной небрежно кинутую на стол фотографию, благо никто ему не говорил, что этого делать нельзя… Вроде бы он тут же получил удар по затылку – но что с того, одним ударом больше, одним меньше, «Дубравин» давно уже потерял им счёт, если и считал изначально, но главное было то, что он увидел свою фамилию, написанную латинскими буквами, и понял, что произошло предательство.

А вот что Алексей Михайлович рассказывал нам про другие свои «международные встречи»:

«Англичане – народ довольно культурный, никакого насилия с их стороны не было. Они вежливо со мной разговаривали, и когда я не говорил, то не говорил – и всё. Потом ещё появились почему-то французы, эти оказались самыми паскудными. А ведь в своё время Франция для меня – это было всё! Я думал, что французы – это “свобода, равенство, братство”! То ещё братство! Скоты такие, что дальше некуда! Вот, они мне задавали какой-либо вопрос – я им не отвечал. Так потом этот же вопрос мне задавали южноафриканцы, которые били. Таким образом – ты нам не хочешь отвечать, попробуй не ответь им…»

Почувствовать на себе это французское скотство было очень обидно. То ли дело хамство почти что «родного» человека, земляка – пускай и бывшего. Вот что рассказывал Алексей Михайлович о такой встрече: «Из Израиля прибыл одессит Жора со своим детектором лжи. Начал с оплеухи. В ЮАР, между прочим, к нему с презрением относились».

Ну, как бы они там ни относились, но, конечно, без представителя «Шин-Бет» – Общей службы безопасности Израиля, которая занимается контрразведкой и обеспечением внутренней безопасности, – обойтись было невозможно. Впрочем, это мог быть и «Моссад», то есть Ведомство разведки и специальных задач, – собеседники Козлова ему не представлялись, считая, что «русскому шпиону» достаточно знать их национальную принадлежность. Так как «пасли» «Дубравина» довольно долго и весьма квалифицированно, то было известно, что он не раз посещал и Израиль, ну и к тому же Израиль являлся, пожалуй, ближайшим соратником ЮАР в деле создания атомной бомбы. Так что «расколоть» советского нелегала израильтянам хотелось отнюдь не из праздного интереса – у них к нему было очень и очень много самых разных вопросов. Однако выбор присланного сотрудника был сделан весьма неудачно – хотя, думается, что и удачный выбор принёс бы не больше пользы, так как Алексей Михайлович никому ничего не сказал…

С «Дубравиным» работали представители разведок и контрразведок из семи различных стран – сколько конкретно спецслужб они представляли, этого мы сказать не можем, потому как и сам Козлов не мог этого знать. У каждого из них были к нему свои особенные вопросы, связанные с его пребыванием в их странах, но все вместе они желали его перевербовать, сделать своим «кротом», двойником, внедрённым в советскую разведку. Когда же стало ясно, что этого не получится, то из него пытались выколотить хотя бы информацию о том, с каким заданием он прибыл в ЮАР, что делал, выяснить методы и способы работы советской разведки.

Но не помогли ни допросы, ни соблазнительные предложения, ни пытки. Бессильным оказался и детектор лжи. «Дубравин» выдержал всё. Он оказался сильнее всей той своры, что окружала его. Вот уж явно, когда он учил в школе чеканные стихотворные строки «Гвозди бы делать из этих людей…», то никак не мог подумать, что это было сказано именно про него самого…

Не нужно, однако, полагать, что с приездом «представителей иностранных государств» режим содержания «A. M. Kozlov» был изменён в лучшую сторону. Нет, скорее наоборот: продолжались и физические истязания, и пытки бессонницей, и периодически «трансляция» магнитофонных записей. К тому же теперь он был переведён в центральную тюрьму Претории, в одиночку, камеру смертников. Притом тюрьма эта была «элитной»: если в застенках контрразведки, точнее – NIS, сидел кто угодно, то тут было «For whites only», и хотя чёрные в этой тюрьме также появлялись, но ни один из них отсюда живым не вышел. Сюда их привозили только затем, чтобы повесить. Казни осуществлялись каждую пятницу.

И опять – рассказ Алексея Михайловича:

«В ту тюрьму, где я был, чёрных привозили казнить. Я там сидел в камере смертников, в одиночке, там было три отсека, в каждом почему-то по 13 камер. По пятницам туда привозили чёрных из тюрьмы для чёрных – и вешали вместе с белыми. Хотя разница была даже тут! Последний завтрак: для белого целый жареный цыплёнок, для чёрного – только половинка. Это такое средневековье – через 20 минут оба будут висеть на одной веревке! И что, при этом белый будет свысока смотреть на чёрного?! Мол, я целую курицу съел?!

Меня два раза водили посмотреть на казнь. Это было как спектакль – зрительный зал настоящий, зрители. Причём в основном попы – и католики, и протестанты, и англиканцы… Даже мусульмане были, в таких шикарных шёлковых халатах.

И ещё один очень неприятный момент. Заслонка, которая снаружи закрывала глазок в моей камере, была оторвана – и я мог видеть, как по коридору проносили трупы повешенных. Их вешали на втором этаже, они падали через люк на первый этаж, там стоял величайший мерзавец в мире доктор Майхэбо, и он их добивал – делал последний укол воздуха в сердце… Это так каждую пятницу было, в 5 часов утра».