Чтение онлайн

В 1914 году, когда Шаров стал преподавать во Второй студии МХТ и участвовал в спектаклях МХТ в качестве секретаря К. С. Станиславского, его попросили возглавить любительский рабочий театр морозовской мануфактуры в Орехово-Зуеве. Шаров очень серьезно отнесся к своим занятиям с самодеятельными актерами.

Вначале он предложил для постановки чеховские водевили, а затем «Снегурочку» А. Н. Островского. Спектакль настолько понравился приглашенным в Орехово-Зуево К. С. Станиславскому и А. А. Яблочкиной, что они рекомендовали его для представления в Москве, в Сергиевском Народном доме. На этот спектакль откликнулось благожелательной статьей издание «Русская иллюстрация». Следующая постановка Шарова, показанная в Москве в 1916 году, удостоилась рецензии театрального журнала «Рампа и жизнь».

«Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого был признан большим успехом режиссера, сумевшего добиться от актеров-непрофессионалов естественного исполнения ролей вершителей судеб России [913] . Кроме того, в репертуаре орехово-зуевского Зимнего театра были «Чайка» и «Вишневый сад» А. П. Чехова, «Лес» А. Н. Островского, а также пьеса А. И. Сумбатова-Южина «Старый закал» [914] .

Не только рабочие морозовской мануфактуры, но и все жители города обожали свой театр и считали, что некоторые актеры не уступают столичным. Сохранились две фотографии той поры: молодой Шаров на фоне фабричной стены, за которой, видимо, и находился руководимый им Зимний театр, и Шаров-режиссер с большой группой самодеятельных артистов своей студии.

В 1917–1918 году Шаров недолго, но плодотворно работал в основной труппе МХТ в качестве помощника режиссера. В книге «Станиславский репетирует» такой знаток истории МХТ, как И. Виноградская, с уважением отзывается о записях Шарова, сделанных во время работы над новой редакцией «Чайки» в сезон 1917–1918 года, упоминая его в ряду «опытных и профессионально одаренных помощников режиссеров» [915] .

Тогда роль Аркадиной должна была играть О. Л. Книппер-Чехова, Тригорина – В. И. Качалов в очередь с Н. О. Массалитиновым, Треплева – М. А. Чехов, а Нину Заречную – А. К. Тарасова. В связи с болезнью, а затем отъездом Тарасовой репетиции были прекращены, и спектакль так и не был выпущен. Можно себе представить, какой школой режиссерского искусства оказалась для Петруши Шарова, как потом его называли в своих письмах Книппер и Качалов, его обязанность вести записи репетиций.

В 1919 году Шаров уехал в составе «Качаловской группы артистов МХТ» на гастроли по России, а затем за границу. В группе он исполнял обязанности помощника режиссера, играл Прохожего в «Вишневом саде», Бубнова в «На дне». Среди сыгранных им в «качаловский» период ролей В. В. Шверубович в своих воспоминаниях выделяет несомненный успех: Смердякова в «Братьях Карамазовых». В прощальном пражском спектакле «Гамлет» 1921 года Шаров, как уже упоминалось, исполнял роль Горацио. В архиве П. Ф. Шарова в Международном институте театра в Амстердаме хранится фотография Василия Ивановича Качалова с надписью-цитатой из «Гамлета»: «Горацио! Ты лучший из людей, с которыми случалось мне сдружиться. Дорогому Петруше Шарову с нежнейшей дружеской любовью. В. Качалов. Париж, 1922 год» [916] .

Шаров пользовался любовью товарищей по труппе МХТ. Он долгое время переписывался с О. Л. Книппер. В Музее МХАТ сохранилось адресованное ему подробное письмо В. И. Качалова из Америки, написанное во время большого зарубежного турне Художественного театра. Василий Иванович с любовью пишет о своих товарищах – актерах «Пражской группы артистов МХТ», особенно о М. Н. Германовой, Н. О. Массалитинове, М. А. Крыжановской, П. А. Павлове, В. М. Греч. Видно, что он следит за их гастролями по европейским городам, искренне радуется их успехам [917] .

Петр Федорович в этих поездках играл следующие роли: Гаева и профессора Серебрякова (соответственно «Вишневый сад» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова), Луки и Актера («На дне» М. Горького), Жевакина в гоголевской «Женитьбе». По-прежнему его коронной ролью оставался Смердяков в «Братьях Карамазовых». Был занят Шаров и в двух спектаклях, поставленных М. Н. Германовой. В «Екатерине Ивановне» Л. Андреева он играл художника Коромыслова, а в знаменитом спектакле «Король темного чертога» по Рабиндранату Тагору исполнял роль короля.

Шаров постепенно отошел от работы помощника режиссера: в условиях гастрольных поездок это были вовсе не те обязанности, которые он исполнял в последний год работы в МХТ, а скорее должность помрежа, ведущего спектакль. Об этой стороне деятельности Шарова В. В. Шверубович в своих записках еще периода «Качаловской группы» отзывался с большим юмором. Зато работа над ролями все более серьезными, под руководством такого замечательного театрального педагога и режиссера, каким был Н. О. Массалитинов, сотрудничество с выдающейся актрисой М. Н. Германовой и другими членами группы артистов Художественного театра – все это давало возможность накапливать опыт, который и привел Петра Федоровича к профессиональной режиссуре.

В 1926 году мы встречаем фамилию Шарова-режиссера на афише гастролей «группы артистов Художественного театра» в Загребе. В спектакле «Бедность не порок» А. Н. Островского роли исполняли П. А. Павлов (Любим Торцов), М. А. Крыжановская (Любочка), В. М. Греч (Анна Ивановна) и другие участники «Пражской группы». Декорации и костюмы были выполнены известным художником-эмигрантом П. Ф. Челищевым.

В ноябре 1927 года на гастролях «Пражской группы» в Вене П. Ф. Шаров обозначен как режиссер того же спектакля «Бедность не порок», а также двух пьес Л. Н. Толстого – «Власть тьмы» и «Живой труп». Режиссером других спектаклей – «Женитьбы» Гоголя, «На дне» М. Горького, «Села Степанчикова» по Ф. М. Достоевскому и «Битвы жизни» по Ч. Диккенсу был Н. О. Массалитинов.

В сезон 1927–1928 года, после распада основного состава «Пражской группы», Шаров, свободно владевший немецким языком, был приглашен режиссером в один из лучших театров Германии, дюссельдорфский Шаушпильхаус. Он выпустил два спектакля при участии такого мастера сценографии, каким был М. В. Добужинский: пьесу Кнута Гамсуна «У врат царства», хорошо знакомую Шарову по спектаклю МХТ и по репертуару «Качаловской группы», в Амстрердаме и бессмертный «Ревизор» Н. В. Гоголя в Дюссельдорфе.

Знаток творчества Мстислава Добужинского А. П. Гусарова цитирует размышления художника о том, что представленный Гоголем быт «скорей был не типично реальный, а полный символики» [918] . Как пишет Гусарова, в соответствии с замыслами Гоголя художник создает на сцене полуфантастический образ городка, от которого «три года скачи, ни до какой границы не доскачешь». В него он вводит занавес «с изображением городской свалки с неизбежной лужей. Дальше на холме – городские строения. Центром композиции является острог. Контуры предметов – чуть искаженные, они колеблются, словно отражения в луже» [919] .

Отмечая меткость и точность характеристик героев, данных Добужинским, исследовательница напоминает, что в спектакле «Ревизор» «для создания второстепенных персонажей художник использует гоголевские типы из «Мертвых душ». Среди гостей появляются Манилов, Фемистоклюс, Ноздрев… Так художнику служит все и образное и стилистическое богатство гоголевского наследия» [920] . Таким образом, создатели дюссельдорфского «Ревизора» стремились передать и подтекст гениальной комедии Гоголя, и ее «надтекст» – атмосферу творчества великого русского писателя, его неповторимого юмора.

Режиссерские заметки П. Ф. Шарова о спектакле «Ревизор», если и сохранились, пока, к сожалению, недоступны. Но можно не сомневаться, что спектакль имел заслуженный успех. В Дюссельдорфе Шаров также некоторое время преподавал в театральной академии, причем западные исследователи отмечают среди его учениц Луизу Рейнер, ставшую впоследствии крупной актрисой.

Под впечатлением работы в Дюссельдорфе Шаров писал в августе 1928 года О. Л. Книппер-Чеховой из Берлина: «…когда я вспоминаю Ваш театр (не смею сказать наш, и мне это так больно), я вижу, как все ничтожно сравнительно с ним. Да и можно ли сравнивать. Здесь у немцев, а надо сказать, наш театр едва ли не лучший театр Германии, я понял, как я все же много взял от /Вашего/ театра, от моих хождений по коридорам, от сидений на репетициях, от общения с Вами, от уборной Константина Сергеевича, где я провел столько вечеров, наблюдая за ним, как он гримируется, одевается… И эти, сравнительно небольшие знания оказались здесь богатством, откровением. Я все-таки сумел не раз открывать душу и заглянуть в нее немецким актерам. И за это я благодарен Ему и Вам…» [921]