Чтение онлайн

— Мия, — сказала она голосом великого открывателя истин, который только что нашёл ответ на главный вопрос мироздания, — А может, это знак?

— Какой знак? — я приподняла бровь, чувствуя, как где-то под рёбрами уже зарождается нервный смешок.

— Ну, — Лили ткнула пальцем в свиток, который так и валялся на ковре спиралью вверх. Пергамент тускло блеснул в свете магических светильников, и спираль на нём вдруг показалась мне похожей на сковородку. Вот чёрт. Уже мерещится. — Яичница. Ты приготовишь императору яичницу по этому рецепту. С трюфелем! Он распробует, растрогается, вспомнит маму (у всех же есть мамы, даже у императоров?), и… и отправит тебя домой! На блюдечке! С голубой каёмочкой!

Я уставилась на неё. Тайра прикрыла глаза ладонью, и плечи её мелко затряслись, то ли от смеха, то ли от желания задушить Лили подушкой. Скорее второе.

— Лили, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но из горла всё равно вырвалось сдавленное бульканье. — Иногда ты выдаёшь такое… Я даже не знаю, есть ли в этом мире слово для такого уровня…

— А что? — Лили обиженно надула губы, но хвост её уже вилял, выдавая с потрохами. — Вдруг он любит яичницу больше всего на свете? Вдруг это его гастрономическая ахиллесова пята? И порталы открываются только после хорошего завтрака? У нас в гареме, между прочим, одна наложница утверждала, что император может простить любую провинность, если ему вовремя подсунуть свежую выпечку!

Тайра не выдержала и фыркнула. Я следом. Смех вырвался сам собой — нервный, сбивчивый, почти истерический, но самый настоящий. Мы хохотали так, что Лили пришлось хвататься за диван, чтобы не сползти на пол, а у меня заболели щёки и защипало в глазах.

— Ну вот, — сказала Лили, расплываясь в довольной улыбке, когда мы наконец отдышались. — А вы переживали. Я, между прочим, мастер по разрядке обстановки. Мне бы медаль.

— Тебе бы памятник, — выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. — Из того же материала, что и твои идеи. Из чистого золота.

Мы посмеялись ещё немного, уже тише, и в комнате снова стало тепло. Мягкий свет магических светильников, пушистый ковёр под ногами, запах ванили, который до сих пор никуда не делся, и эти две — одна с вечно загадочным видом, другая с хвостом, который виляет, как пропеллер. Хорошо. Тепло. Почти как дома.

Но вечер есть вечер. Лили первой начала зевать — широко, по-кошачьи, прикрывая рот кончиком хвоста. Глаза её слипались, и она уже напоминала сонную ящерицу на солнцепёке.

— Нам пора, — сказала Тайра, посмотрев на дверь.

Лили подползла ко мне, обвила на секунду своими руками — неловко, по-детски — и чмокнула в щеку.

— Ты только будь осторожна, ладно? — прошептала она, и в голосе её вдруг не осталось ни капли обычной дурашливости. — А то с тобой не соскучишься. Ты пропадёшь где - нибудь в старой башне, а мне потом рассказывать некому будет, как я императора без рубашки видела.

— Договорились, — улыбнулась я. — Я буду осторожна. И не пропаду. Куда я денусь.

Тайра задержалась в дверях, обернулась. Её хвост на секунду замер, будто она хотела что-то добавить, но передумала.

— Завтра я поговорю с ним. — голос её был твёрдым, как сталь. — А потом сразу приду к тебе. Жди.

— Хорошо, — кивнула я. — Буду ждать. Как партизан на задании.Тайра усмехнулась, кажется, вспомнила наш разговор в тот первый день, и кивнула.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Комната сразу стала больше — раз в пять, не меньше. И тише — до звона в ушах. Я постояла посредине, слушая, как бьётся сердце. Тук-тук-тук. «Ты здесь. Ты одна. Ты справишься».Разделась, стащила с себя платье и побрела в душ. Воды не жалела. Горячая, почти обжигающая, она лилась вечность. Хорошо. Правильно. После такого дня душ — единственное, что не врёт. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по макушке, по плечам, по спине. Смывают запах гарема — приторный, цветочно-змеиный. Смывают липкое чувство дурацкой надежды. Смывают даже, кажется, сам свиток с яичницей. Хотя нет. Свиток, зараза, никуда не делся. Он там, в вазе. Ждёт.

— Ненавижу, — прошептала я под шум воды. — Всё ненавижу. И его тоже. Немного. Наверное.

Но голос прозвучал неубедительно. Даже для меня.

Я выкрутила вентиль, насухо вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло почему-то мятой, и натянула ночную рубашку. Потом побрела к кровати. Забралась под одеяло, поджала ноги, уткнулась подбородком в колени.

Спать не хотелось. Совсем. Вообще. Как будто внутри кто-то включил тумблер «бодрствование» на полную мощность.

Мысли лезли, как тараканы в тёмной кухне, когда вы включаете свет. Мерзкие, шустрые, неистребимые. Свиток. Яичница. Сайхан, который знал и молчал. Тайра с её тайным покровителем. Лили с её дурацкой теорией про завтрак. Мудрец, который опасен. Ир’шан. Старая башня. Рассвет.

— Я попала, — сказала я вслух, и голос прозвучал чужим, глухим. — В мире, где люди — миф, а единственный, кто может мне помочь, — змей, который вместо портала даёт рецепт яичницы. С трюфелем. Серьёзно.

Я закрыла глаза и тут же пожалела.

Потому что увидела его.

Как он сидел в библиотеке, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня поверх свитка. Как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку, даже сквозь ткань платья. Как он поцеловал меня тогда — жадно, отчаянно, будто я была не диковинкой, не экспонатом, не очередной забавой для скучающего императора…

А кем?

Я не знала. И от этого незнания внутри всё переворачивалось.

Я зажмурилась сильнее, до звёздочек перед глазами. Но картинка не уходила. Его голос: «Ты мне нужна живая». Его руки, расстёгивающие рубашку на дорожке — медленно, пуговица за пуговицей, глядя мне в глаза. Его взгляд, когда он накинул её мне на плечи — тёплый, почти нежный, и от этого тепла тогда у меня подкосились колени...

«Мия, — одёрнула я себя. — Хватит. Просто хватит».

Я открыла глаза, уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали золотые блики от магических светильников. Внутри разрывало.

Буквально. Физически. Где-то под рёбрами, там, где, наверное, прячется душа (или желудок — учитывая, сколько я сегодня съела пирожных), образовался тугой, болезненный узел. И он тянул в две стороны.

Одна часть меня хотела домой. К маме, которая печёт пирожки с капустой по субботам. К папе, который роняет газету и говорит «красиво падаешь». К Серёже с его золотыми руками, который никогда не подведёт. К запаху опилок, к звону бубенцов, к нормальной, понятной, человеческой жизни.

А другая… другая хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так. Своими глазами в которых нет ничего человеческого, но есть что-то такое, от чего всё внутри обрывается и летит вниз, как с купола цирка. И чтобы на этот раз он не молчал. Чтобы сказал. Что-нибудь. Что угодно. Главное — правду.

— Хватит, — сказала я, теперь уже вслух и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Хватит ждать. Хватит надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Серёжи здесь нет. Мамы нет. Папы с его отвёртками нет. Лили упала бы в обморок по дороге. Тайра… у Тайры свои тайны. Есть только я. И моя дурацкая розовая голова.

Я встала, подошла к стулу, где висела рубашка. Она белела в полумраке, призрачная, почти светящаяся. Я провела пальцами по рукаву — ткань была прохладной, но мне всё равно показалось, что я чувствую тепло его тела. Я сняла рубашку со стула. Быстро, резко, не глядя. Подошла к шкафу, открыла дверцу, та жалобно скрипнула, и сунула её внутрь. На самую дальнюю полку. За стопку простыней. Чтобы не видеть. Чтобы не пахло.