и звук, и отзвук: из разных книг
Шрифт:
Два стихотворения
I
…А в эти дни горели за Посадом болота, и стояла мгла в Москве, и скрип травы, желтевшей самосадом, был жесток при неслышимой листве. А со степей казахских и каспийских шел зной – и было небо как в огне. Душа болела о родных и близких, о матери я думал, о жене. Нет, не любовью, видно, а бедою выстрадываем мы свое родство, а уж потом любовью, но другою, не сознающей края своего. Да что об этом! Жизнью и корнями мы так срослись со всем, что есть кругом, что кажется, и почва под ногами – мы сами, только в образе другом. Я вижу те места… Теперь там пусто. Поселок брошен, а погост сгорел. Могил не стало, и такое чувство, как будто я вдвойне осиротел. И где моя судьба в судьбе народной, и что со мною станется и с ней – не разберешь: так едок дым болотный! Земля горит на родине моей… II
А злоколючий пух чертополоха кружился над разрытым пустырем, где в котловане новая эпоха вбивала рельсы под высотный дом. И ухал молот по стальной опоре, а в стороне, когда молчал металл, за насыпью, как за окопом в поле, контуженый кузнечик стрекотал. И я вовек не чувствовал так жгуче, как горяча непавшая роса, как тяжела непролитая туча, на чем стоят железные леса. Ну что еще, какую тяжесть надо перетерпеть в судьбу и ремесло, чтоб всё – от инженерного снаряда до Божьей твари – смыслом проросло? * * * («Черемуха из-под дождя…»)
Пасха на Клязьме
* * * («Нет ничего ужасней вырожденья!..»)
* * * («Пусть те, кого оставил Бог…»)
Повествование о Курбском
Кладу перст на уста, удивляюсь и плачу.
Еще Полоцк дымился от крови и смрада, еще дым коромыслом стоял в Слободе, еще царь домогался злодейств и разврата, а изменник царев, как на Страшном суде, уже смелую трость наострил на тирана: – Аз воздам! – и пришпорил язвительный слог, и на угольях, дабы озлить Иоанна, как на адском огне, пламя мести зажег. О, так вспыхнула речь, так обрушилось слово, что за словом открылся горящий пролет, где одни головешки чернеют багрово да последняя голь на избитье встает. Вот он, волчий простор! Несть людей да людишек, но безлюдье гнетет, как в ногайских степях: тот испанский сапог натянул – аж не дышит, этот русский надел – ан и тот на гвоздях! Всё остро – нет спасенья от пагуб и пыток, всё острее тоска, и бесславье, и тьма, а острее всего – это малый избыток оскорбленной души и больного ума. Чем же, как не изменой, воздать за тиранство, если тот, кто тебя на измену обрек, государевым гневом казня государство, сам отступник, добро возводящий в порок? Но да будет тирану ответное мщенье и да будет отступнику равный ответ: чем же, как не презреньем, воздать за мученья, за мучительства, коим названия нет? Ибо кратно воздастся за помыслы наши в царстве том. Я испил чашу слез и стыда. А тебе, потонувшему в сквернах, из чаши пить да пить, да не выпить ее никогда. А тебе, говорю, потонувшему в сквернах, – слышишь звон по церквам, он сильней и сильней – за невинно замученных и убиенных быть позором Руси до скончания дней! Князь глядит, а в лице у него ни кровинки, и такая зола, что уж легче бы лечь головой на неравном его поединке, чем – живым – на бесчестие душу обречь. Только вздрогнул – взмахнула дурная ворона опаленным крылом, и указывал взмах – уповать на чужбину, читать Цицерона, чтить опальных друзей и развеяться в прах. А когда отойти, то оттуда услышать, а когда не услышать, то вспомнить на слух, как надсадно кричит над литовскою крышей деревянный резной ярославский петух.Кончина Ивана
Superego
I
…и тогда я увидел: распята луна бледным призраком на крестовине окна. Тень распятья чернела на белом полу. Было тихо, но перед иконой в углу, издавая какой-то воинственный звук, на невидимой нитке спускался паук. «Это он, – я весь похолодел, – это он!» Ужас крови моей – трилобитный дракон! Гад, который почувствовал временный сдвиг, из безвременья как привиденье возник и, быть может, предчувствуя сдвиг временной, из прапамяти хищно навис надо мной. Что он думал, убивец? Глазаст и землист, я лежал, трепеща как осиновый лист. Я лежал у стены и, прижатый к стене, знать не знал, что проклятье лежало на мне. И, как жар из печи, как зола из огня, я смотрел на него – он смотрел на меня! Я не смерти боялся, но больше всего – бесконечности небытия своего. Я не к жизни тянулся, но всем существом я хотел утвердиться в бессмертье своем. Но мучительно мучимый смертной тоской, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я лишь пальцем попробовал пошевелить, как почувствовал: дернулась ловчая нить, и к губам протянулись четыре сосца, и подобье усмешки подобье лица исказило, и судорогою свело студенисто-трясучее тело его. Я отпрянул – хоть некуда! – и в тот же миг он неслышно ко мне прикоснулся – и крик омерзенья потряс меня, словно разряд. И ударило где-то три раза подряд. Я очнулся – и долго в холодном поту с колотящимся сердцем смотрел в темноту… II
Било три. Ночь была на ущербе. В окне неизбежность стояла стоймя как конвойный. Что за мысль тяготилась собою во мне, я не знал и пугался догадки невольной. Между тем у противоположной стены беглый маятник маялся в сумраке спертом. Были сумерки длинны, как были длинны списки выбылых при Иоанне Четвертом. Что-то брезжило – то ли предчувствие зла, что-то виделось – то ли предвестье распада: видно, время распалось и юность прошла, так прошла, что и памяти стало не надо. Так прошла, что в беспамятстве тучи листвы неподвижно клубились подавленной мощью, и, еще не развиднясь, кривая Москвы уходила куда-то за Марьину Рощу. И в беспамятстве лета на Новолесной фонари так тускнели, что делалось ясно: мое тело – безвольное – не было мной и душа – малодушная – мне не причастна. Да и вся моя жизнь, ненавистная мне, так, казалось, чужда была, как сновиденье: я лежал у стены и, прижатый к стене, кожей чувствовал жаркий озноб отчужденья. Что же это, предвиденье или недуг тяготились ошибкою неотвратимой? Или плановый робот – железный паук – деловито опутывал мир паутиной? Всё равно! Уже буквица бледным огнем проступала в окне, словно след на копирке, и топырился дом наш, стоящий углом между корпусом «Правды» и зданьем Бутырки. Всё равно! Всё равно! Ожиданьем труда занималась душа – и не видела дела. И гудели – почти по-людски – провода, но сквозило и в них ощущенье предела. Но всего один сдвиг – и запахнет бедой. Конец ознакомительного фрагмента.
Поделиться с друзьями: