и звук, и отзвук: из разных книг
Шрифт:
13
Полыхали пожары, не стихали пять дней. Уводили татары за Волгу коней. Кони ржали в трясинах, был разлив на носу. Как вдова голосила неясыть в лесу. Где Егорка безотчий? Где Иванка-отец? Ворон выклевал очи, меч в золе кладенец. За семью ли веками от низин да болот топь вспарит облаками и татарник взойдет. Над забытым колодцем, над зацветшей водой встань обугленным солнцем, крестный полдень мой! ______________ Скачи иноходцем за поле, синицей лети за моря, моя молодая неволя, плененная песня моя. Осталась. Склонилась и плачешь. Над бурой крапивой стоишь. Скачи! А куда ты ускачешь? Лети! А куда улетишь? 25 декабря 1959 – 6 января 1960 «Из трех тетрадей». Книга стихов (1976)
Посад
* * * («Под вечер, только сняли валенки…»)
Под вечер, только сняли валенки, мороз устроил чертовщину – скрипел, как сторож на завалинке, сопел, почесывая спину, он знал: когда он не поленится, а хватит оземь рукавицы, в сарае вырастет поленница, и в доме печка задымится, и уголек в золу закатится, и, чтобы возместить пропажу, у печки старина усядется разматывать слепую пряжу, и осмелевшие от голода на чердаке проснутся крысы, которые спаслись от холода лишь потому, что снег на крыше, и белым-белая беспутица в метелице угомонится, и если лошадь не заблудится, то заплутается возница, и то не сирины стеклянные засвищут из морозной рощи, а стрикулисты бесталанные, а может, их живые мощи. …….. Так сон, не зная сам, что сбудется, прислушивался из постели, как свистуны морозной улицей брели куда глаза глядели… Илья
То ли вёдро, то ли льет как из ведра. Петухи прокукарекали. Пора! Время делу, хватит дрыхнуть на боку! Взял бы палицу – да сдвинуть не могу. Двадцать лет уже я сиднем сижу. Двадцать лет уже я лежнем лежу. А еще десять лет мне сидеть, десять лет мне на дорогу глядеть. Дело будет, еще рано помирать. Три дороги мне еще выбирать. А покамест ни седла, ни коня – только песни про запас у меня. Сколько песен у родной стороны – то ли свадьба, то ли похороны: гляну вправо – величая поют, гляну влево – отпевая поют. Черный бор. Волчья степь. Воля вольная. Ой ты, родина моя! Ой ты, боль моя! Вот гляжу я с покаянною улыбкою: не покажутся ль калики за калиткою? * * * («Зима. Мороз. Трусит кобылка…»)
Зима. Мороз. Трусит кобылка по снегу, и – красней зари – на теплый злак из-под копыта выпархивают снегири. Зима. Мороз. Месить бы тесто, топить бы печь – да недосуг: вождь похоронного оркестра вставляет костяной мундштук. И бабы, закрывая трубы, спешат от жаркого труда туда, где индевеют шубы, туда, где трудится труба, туда, где всё до слез знакомо: слова и взгляды из-под век, стенокардия, и саркома, и долгий день, и краткий век. О скорбный марш – один и тот же средь свадеб, войн и перемен, – стучи, стучи в свиную кожу, работай легкими, Шопен! Смолкает разговор в народе. Венки выносят из дверей… Писать бы лучше о природе, ну хоть про тех же снегирей. * * * («На камешке, у бережка…»)
На камешке, у бережка сидит, бубнит под нос. – Что мелешь ты, Емелюшка? – Да ничего… Овес… Сидит да сучит бороду. Столетия идут. А бабы выйдут по воду – с три короба наврут. А слухи в каждом коробе, что шут его крестил: поймал-де щуку в проруби, поймал, да отпустил. А щука-де ученая – с Емелей говорит. О чем? Тут дело темное, не зря, видать, сидит. А смолоду, а с голоду – холера да война. – А кто же мутит воду-то? – А всё она, она. По щучьему велению – ступайте в печь, дрова! По щучьему велению – зубастые слова! У вас – волочат волоком, у нас – наоборот: летит ковер под облаком, крестьянский самолет. У вас – указ, не иначе, указ везет гонец. А мы – на печке сидючи прибудем во дворец. А в царстве замечается: дела идут не так. А в царстве заручаются – сиди себе, дурак. А он на трон не зарится, живет да хлеб жует. А щука – слышишь? – жарится. А сказке – свой черед. * * * («Этот город деревянный на реке…»)
Этот город деревянный на реке словно палец безымянный на руке; пусть в поречье каждый взгорок мне знаком как пять пальцев, – а колечко на одном! Эко чудо – пахнет лесом тротуар, пахнет тесом палисадник и амбар; на болотах, где не выстоит гранит, деревянное отечество стоит. И представишь: так же сложится судьба, как из бревен деревянная изба; год по году – не пером, так топором – вот и стены, вот и ставни, вот и дом. Стой-постой, да слушай стужу из окон, да поленья знай подбрасывай в огонь; ну а окна запотеют от тепла – слава Богу! Лишь бы крыша не текла! Георгики
I
Капуста в Павловском Посаде. Капуста! – и бело в глазах: на взбеленившемся базаре, и на весах, и на возах. Чуть свет затопит мама печку, и рукава я засучу, да наточу на камне сечку, да сечкой в ящик застучу. Как никогда легко и ясно, как будто в первый раз люблю: чисто-чисто, часто-часто, мелко-мелко изрублю. О, та капуста из раймага того гляди сведет с ума: бела как белая бумага, бела как ранняя зима. Уходит боль… Не оттого ли стоишь как вкопанный в дверях: горят, горят огнем мозоли, стучат, стучат во всех дворах. Под утро иней ляжет густо на крыши, взбудоражит сны. Скрипит, скрипит, как снег, капуста, и снег скрипит, как кочаны… II
В воскресный день в начале сентября, когда недели две до листопада, весь город валит валом на поля, в руке мешок, а на плече лопата. Вот здесь, вблизи проселочных дорог, невдалеке от заводских окраин – дави на штык да жми на черенок, поскольку ты кормилец и хозяин. Копай, копай, да слушай стук лопат, да думай, думай – тайно или явно: Москва слезам не верит – это факт, а уж районный город – и подавно. Он лупит завидущие глаза. Он тянется своей большою ложкой. Он, может быть, и верит в чудеса, но прежде запасается картошкой. Она прекрасна, как сама земля прекрасна. Отчего ж тогда не рада твоя душа? Какая ей досада на этот день в начале сентября? III
У нас живут на огороды. Наш первый праздник – первый сбор. Как бы на торжище природы, таскают овощи во двор. Как будто курица-несушка кудахчет по двору с яйцом, гремит дубовая кадушка с заплесневелым огурцом. Не знатоку чесать в затылке, но дело ль, числясь знатоком, баклуши бить, когда в парилке сшибают плесень кипятком? И вот сосед снимает китель, фуражку вешает на гвоздь. Он, огородник и любитель, почуял страсть и даже злость. О, как ему осточертело – дежурка… граждане… народ… Вот огурцы – другое дело. Деревня… Детство… Огород… Соли, соли, пока не поздно, смурную душу отводи, гляди не грозно, а серьезно и даже весело гляди. Чтобы никто не взял на пушку ни за понюшку табака, соли да камень на кадушку клади – тяжелый, как судьба! * * * («За амбаром, за сквозным забором…»)
За амбаром, за сквозным забором на тесовой струганой скамье говорим неспешным разговором со старухой о житье-бытье. День-деньской она всё шьет да порет, моет пол да садит огород и за мукой мученской не помнит, сколько лет спокойной жизни ждет. Да и что ей, бабе деревенской, что ей помнить, темной да босой? Николай-угодник, не побрезгуй, одели дешевой колбасой! Эх, недоля – улица да поле! – по-крестьянски окрестила лоб и сложила руки на подоле: – Мне б теперь попариться да в гроб. Не забуду: пахло свежим тесом и на ребра покрасневших крыш падал стриж и прямо перед носом круто взмыл, распарывая тишь. И томились в сумерках задворки, и горел как проклятый закат, и глядел невидящий и долгий взгляд ее… Ее потухший взгляд… По воду
Дня не видно за летней страдою. Мама знает – не буду упрямиться. – Ты сходил бы, сынок, за водою, а то вовремя мне не управиться. Я пойду за палатку, за церковь, буду ведра на дужках раскачивать, а потом зацеплю на зацепку, стану медленно ворот раскручивать. Вот кручу я, а сам вспоминаю всё о ней да о ней – на беду мою, и пока я ведро подымаю, обо всем, обо всем передумаю. Изменить ничего не изменишь, крутишь ручку – она уже теплая. Ах, колодец, тебя не измеришь – темен сруб, как душа ее темная. Подымать – это надо привычку. Расплескаешь… А к слову заметится: не поймать, если выпустишь, ручку – как ошпаренная завертится. Я ведро подымаю руками, а бока запотевшие, потные. Я к ведру прилипаю губами – словно губы ее: холодные. Ходит в горле кадык, льет за ворот. Рукавом – не подумайте: плачу я – утираюсь и снова за ворот, жму на ручку – а ручка горячая. Я спешу: мама ждет не дождется, а ведро так и ходит по проводу, так и бьется о стенки колодца! – Как за смертью слать тебя по воду. Поделиться с друзьями: