…и дверь впотьмах привычную толкнул –а там и свет чужой, и странный гул –куда я? где? – и с дикою догадкойзастолье оглядел невдалеке,попятился – и щелкнуло в замке.И вот стою. И ручка под лопаткой.А рядом шум, и гости за столом.И подошел отец, сказал: – Пойдем.Сюда, куда пришел, не опоздаешь.Здесь все свои. – И место указал. – Но ты же умер! – я ему сказал.А он: – Не говори, чего не знаешь.Он сел, и я окинул стол с вином,где круглый лук сочился в заливноми маслянился мозговой горошек,и мысль пронзила: это скорбный сход,когда я увидал блины и меди холодец из поросячьих ножек.Они сидели как одна семья,в одних летах отцы и сыновья,и я узнал их, внове узнавая,и вздрогнул, и стакан застыл в руке:я мать свою увидел в уголке,она мне улыбнулась как живая.В углу, с железной миской как всегда,она сидела, странно молода,и улыбалась про себя, но пятнав подглазьях проступали всё ясней,как будто жить грозило ей – а ейтак не хотелось уходить обратно.И я сказал: – Не ты со мной сейчас,не вы со мной, но помысел о вас.Но я приду – и ты, отец, вернешьсяпод этот свет, и ты вернешься, мать! – Не говори, чего не можешь знать, –услышал я, – узнаешь – содрогнешься.И встали все, подняв на посошок.И я хотел подняться, но не мог.Хотел, хотел – но двери распахнулиськак в лифте, распахнулись и сошлись,и то ли вниз куда-то, то ли ввысь,быстрей, быстрей – и слезы навернулись.И всех как смыло. Всех до одного.Глаза поднял – а рядом никого,ни матери с отцом, ни поминанья,лишь я один, да жизнь моя при мне,да острый холодок на самом дне –сознанье смерти или смерть сознанья.И прожитому я подвел черту,жизнь разделив на эту и на ту,и полужизни опыт подытожил:та жизнь была беспечна и легка,легка, беспечна, молода, горька,а этой жизни я еще не прожил.1975
* * * («С чем проснешься? С судьбой и дорогой?..»)
С чем проснешься? С судьбой и дорогой?Нет, пожалуй, с дорогой одной –с той проселочной, пыльной, широкой,полевой, затравевшей, лесной.Ничего-то и не было, кромеэтой дьявольской тяги колес,в небо взмывшей на аэродромеили вылетевшей под откос.А судьба – это мера иная:как поется, не свет в терему,не бездомная песня ночная,не слова про суму и тюрьму.Нет, судьба-несудьба пощадила,а дорога – дорога была,чтобы горше душа возлюбилавсё, что даром у жизни взяла.И когда ты в тщете колченогойляжешь, тихий, на стол раскладной,с чем останешься? Только с дорогой –самой долгой, последней, родной…1976
Из книги «Слуховое окно» (1983)
Когда запевает бор
Когда, распушив хвостища,звенят на заре лесаи каждая ветка свищетна разные голоса,как Мстера гудет с Мещеройщебечущий размахай, –что это, не пенье ль бора? –нет, это ликует май.Когда корабельным строемсосновый скрипит народ,и волны бегут по хвоями валят верхи вразмет,и валятся шишки оземь,и шум с поднебесных бездн, –что это, не пенье ль сосен? –нет, это еще не песнь.Когда ж частокол скрипучийпо щиколотку в снегуи тучи листвы колючейкак замерли на бегу,когда не поют ни птицы,ни ветер, но, как топор,мороз-колотун резвится,тогда запевает бор…Мы сосны, но мы как людистеною встаем живой,суками – руками – грудью –порукою круговой,и если нас точит стужапилою и топором,мы тянем струну всё туже,нас валят – а мы поем.Неслыханна эта доля,живительная беда –вытягивать поневолемелодию в холода,и слаженней нет артели:пошатываясь едва,вынянчивать в колыбелии музыку, и слова.А за полночь на мгновенье,как весть, по ветвям пройдетне шелест, не дуновенье,но трепет, как будто Тот,Кто в дебрях провеял белыхкаким-то предвечным сном,дыханьем Своим одел ихв безветрии ледяном.1979
* * * («Я сойду на последней странице…»)
Я сойду на последней странице,где березы обступят кругом,где взлетит полуночная птицас ветки, капли сбивая крылом.Я войду в край боярской измены,в ту страну, где секира и мох…Вы до мозга костей современны,реставраторы темных эпох.Где он, дом? У чужого пределаоткачнется в седле голова.И лежит безымянное тело.И в зенит прорастает трава.Красна девица в черном платочке.Чем помочь? Не отпишешь пером.Это, как говорится, цветочки,то-то ягодки будут потом!И не слух долетит до столицы,а глухой человеческий вздох…Я сойду на последней странице,где безмолвие глуше, чем мох.Мох да молчь, но безмолвное словосургучу не залить, ни свинцу.Я живу. Это право живого –имя дать и творцу, и глупцу!1961
* * * («Не растекаться мыслию…»)
Не растекаться мыслиюпо древу – вот уж нет! –а состязаться с мысиюнам завещал Поэт.Не веткою-безделкоюслова ловить в капкан,а прыгать вольной белкоюнам завещал Боян.Но долго ли безделицувзять сообща в расчет?И вот уже по деревцукривая мысль течет.По древу растекается,и шрифт на полосескрипит ветвями, мается,как белка в колесе.1970-е
Прощанье со старыми тетрадями,
или Размышленья перед трескучей печью и бутылью домашнего вина в старом деревянном доме в Павловом Посаде, где автор родился
Боюсь не вздора, а рутины,что ни начну, то с серединыи кончу, верно, чепухой.Не знаю, время или возраст,но слышу я не лес, а хворост,не славий щелк, а хруст сухой.Пора проститься со стихамии со вторыми петухами –а третьи сами отпоют, –с ночными узкими гудками,с честолюбивыми звонкамипод утро, когда их не ждут.При свете дня яснее проза:сигнал ли зоркий с тепловоза –предупредительный гудок,иль родниковый бульк хрустальный,как позывной второй сигнальной –в бутылях забродивший сок.А впрочем, для чего детали,когда глаза не суть видали,а то, что виделось глазам,в чем опыт думал убедиться,и не кивай на очевидца,который верит: видел сам.А что он видел: луг да ели,когда торфа под ними тлелиили прозрел, как тот герой,кто меж печатными строкамичитал духовными глазами?И я так пялился порой.Пора покончить с юным бредом,с двойным – орлом и Ганимедом –полетом вечного пераи пересесть за стол с кровати(оно для домоседа кстати),за Rheinmetall засесть пора.Одна беда: садясь за прозу,не тяпнешь водочки с морозупод малосольный огурец. – Позвольте, где зима, где лето? –одернет критик, а с поэтаи взятки гладки, наконец.Не говорю уж о комфорте:когда ты в форме, хоть на чертеезжай – и тряска нипочем.И что за путь: ухаб ли, кочка –не важно! – приживется строчка,а с ней и улица – твой дом.А кстати, кое-что о форме:она не обувь на платформе,а безразмерные носки,и важно – слог для пародиста, –чтоб было в ней легко и чисто,и меньше пота и тоски…Так вот: ходил и я в поэтах,не очень, может быть, пригретых,но и не загнанных в Инту.И что же? Горячо-морожно!Попробуй – жить куда как можно,но петь уже – дерет во рту…Да и нелепо как-то: годыи кризис половой свободы,не говоря уж о другой.Не Фрейд ли здесь подставил ножку:смешно, ловя как малу вошку,за рифмой бегать час-другой.А нет бы попросту да быстростихом свободным строк по тристапилить – и, смотришь, капитал.Что делать, мы консервативны,как в век пилюль презервативы(так Вознесенский бы сказал).Ах, оборотистый народец –поэты! Бедный оборотеци тот пускаем в оборот:бросаешь камешек соседу,а он булыжник – мельче нету, –как говорится, в общий счет.Дудел и я на самоделке,но повезло: с чужой тарелкикусков не брал, и сладкий сонне бередит воспоминанья,как будто на предмет изданьязвонит редактор Фогельсон.Простимся с громкими мечтами,и пусть токуют в фимиамесоперники по ремеслу –пусть их! – а мы, как в поговоркеи от махорки будем зорки,покурим под шумок в углу.Не угождать. Себе дороже.Мы суше стали, но и строже,и пристальней наш поздний свет.Сойдемся жить и чай заварим,а постучит какой татарин: – Вы обознались. Ваших нет.А впереди такие сроки,такие дальние дороги,по осени такая тьма –что и не стоит… Бога ради!Опустишь голову в тетради,поднимешь – а уже зима.Зима, и жизнь опять вначале,и там, где яблоки стучали,трещит морозец молодой,струится дым, играет холод,глядишь – а ты уже немолод,и лед звенит в ведре с водой.А вдалеке гудок прощальный,всё тот же, долгий, инфернальный,и синий-иссиня снежок.Ведро поставишь ледяное,стоишь – и голос за спиною: – Ты что-то мешкаешь, дружок. – Да-да, иду… – За поворотомя оглянусь – но никого там,и в колком инее, как дед,гляжу в вечерние потемки,а там ни дыма, ни колонки.Ошибка вышла. Наших нет.Вот что увидится… Однако!Завыла на дворе собакавниз головою, говорят.Чур нас! – раздвинем половицыи вниз сойдем, где сидр хранитсяи зеленеет маринад.Не так ли, высветив бутыли,и Дант с Вергилием сходилина круги Ада с фонарем?Не так, отнюдь! По вере русскойдостанем выпивку с закускойи всех во здравье помянем.По духу близких и по кровипомянем всех на добром слове,кому из мерзлых ям не встать.А помнишь, как – мороз по коже! –кричал отец, берясь за вожжи: – Ну, открывай ворота, мать!А что там: родина ль, чужбина –кто знает! – дом ли, домовина?Ездок привстал – и конь несет.Вот так и я: свое итожу,продолжить захочу – продолжу,а надоест – два пальца в рот!Не первый год живем на свете,а всё нескладно: свищ в сюжете,и с флюсом, стало быть, финал.С прощанья начал, а весельемкончаю, как бы новосельемна этот свет – и кончен бал!Да уж и ночь. Вино допили.Теперь как в сказке – жили-были –в постель – и кубарем в провал.На том и мы – не знаю, кстати ль? –с тобой расстанемся, читатель,чтоб ты, как автор, не зевал.Нет, наше ложе без обмана,а что да как – была б сметана,и масло как-нибудь собьем.Была сметана, будет масло,а если что кому не ясно,я это объясню потом.1976
Послевоенная баллада
– Привезли листовое железо. – Кто привез? – Да какой-то мужик. – Кто такой? – А спроси живореза. – Сколько хочет? – Да бабу на штык. – И хорош? – Хром на оба протеза.А язык пулемет. Фронтовик. – Да пошел!.. – Привезли рубероид.Изразцы привезли и горбыль. – А не много? – Да щели прикроет.Ты вдова, говорит, я бобыль.А глазищами так и буровит. – Ну-ка, дьявол, держись за костыль,а не то… – Привезли черепицу. – Убирайся! – Задаром отдам.Разреши, говорит, притулитьсяинвалиду ко вдовым ногам.Я не евнух, и ты не девица,ан поладим с грехом пополам.………….Дом стоит. Черепица на крыше.В доме печь: изразец к изразцу.Кот на ходиках: слушайте, мыши.Сел малыш на колени к отцу.А дымок над трубою всё выше,выше, выше – и сказка к концу.Ах, не ты ли – какими судьбами –счастье русское? Как бы не так!Сапоги оторвало с ногами.Одиночество свищет в кулак.И тоска моя рыщет ночами,как собака, и воет во мрак.1979
* * * («Седой учитель начальных классов в пиджаке с заложенным рукавом…»)
Седой учитель начальных классов в пиджаке с заложенным рукавомрассказывает о княгине Ольге и ее хитроумной мести древлянам,а я гляжу за окно, где крыши косым отсвечивают огнеми голуби уличные, кружась, над городом носятся деревянным.Когда ж это было? Страшно представить: тысячелетье тому назад,а любовь, разорванная войной, верна всё так же и вероломна,и голуби, бедные мировестники, всё так же в гнезда свои летят,и всё еще Искоростень горит, и зарево буднично и огромно.И пол-Европы лежит в руинах, но, хоть все зарева погаси,неугасимое что-то брезжит, и синевою исходят лица,и та княгиня: – Си первое вниде в Царство Небесное от Руси, –и однорукий, и мы со всеми – в одном походе, и он всё длится.А палец выбрал уже цитату, но указующему перстутак мало, видимо, было карты, а зримый образ так исковеркан,что длань, продолженная указкой, пронзила пикою пустоту: – Не в мести правда, а в искупленье! – и вышла где-то под Кенигсбергом.И было тихо, но где нам было постичь всю долгую скорбь его?Для всякой правды свой час, и ныне в ту даль я всматриваюсь из этой.И он свидетель, и я свидетель – мы все свидетели, но чего?Чего-то высшего мы коснулись своей бедой и своей Победой.Ведь даже тот, кто звездой отмечен, помечен свыше еще крестом,и кровь, пролитая в правой битве, всё кровь – и ждет своего ответа,но где последнее воздаянье – не в рукаве ли его пустом? –где память сердцу и утешенье – не эта орденская ли мета?И я, поживший на этом свете и тоже тронутый сединой,я вижу сердцем десятилетним тот класс и строгие наши лица,и как молчали мы потрясенно, виной настигнутые одной,и друг на друга взглянуть не смели, боясь увидеть в них те зарницы.1982
Соседка
По-дружески, без стукаходил я к ней нередко.Была она толстуха,предобрая соседка.Здорова ли, болеет –а поделиться не с кем…Средь бела дня белеютна окнах зановески.Сидит у ней Никола,хмельной женатый грузчик.Играет радиола,в углу среди игрушек.Ой, тонок слух у стенок,у стенок у фанерных,ой, хахали у девок,у девок не у первых.От скрипа, от позора,от злого наговора –играет радиола,играет радиола!А муж ее в тюрягепо дурости, по пьяни,теперь ей бедолагевся радость – хмель в стакане.А дети где? А дети –в песочке, в куче сора –забыли всё на свете.Постой же, радиола!Поймут ли бабье гореи мамкины секреты?А знаю я другое,а помню я не это.Ей помнится самой же –сама в беде утешит,поможет, если может.Нет, просто люди брешут!Она ведь помнит Родьку,лелеет Родиона!…Буравит штопор пробку,играет радиола.А утром снова скажет: – Здорово! Как живется? –Письмо его покажет,покажет, отвернется.Стоит неловко, боком,у приоткрытой двери,стоит, как перед Богом,в которого не верит.1959
Семен Усуд
– Во как! – обычно скажет Семен Усуд,если вдруг кто-то где-то отколет штучку,выпятит губы, словно найдет колючку, – Я так и знал! – и сглотнет ее, как верблюд.Что ни случится: в глаз попадет ресница,и не ему, а соседу, на сеновалмалый затащит девку, а та девица, –скорбно надует губы: – Я так и знал!Всё-то он знает, всё-то он глазом точит,словно нечистая сила ест мужика;встанет перед забором, если доскаплохо прибита: – Во! – и доска отскочит.Словно ребенок, а по летам старик,не приложил он рук ни к чему и – дальний –ходит среди людей, и худой кадык,как у верблюда, пришлою дышит тайной.Глянешь – куда его черти с утра несут? –кепку надвинет и чешет себе, сердешный,мучимый любопытством иль скукой здешней? –кто его знает. – Куда ты, Семен? – У суд.Тем и живет. А кто? А откуда родом? –тайна и есть. Работал ли где когда?Словно однажды вышел с другим народоми по пути отстал и забрел сюда.Сроки ли выйдут, на душу ль камень ляжеткак облегченье, войдет ли под карк воронВысший Судья: – А ну-ка скажи, Семен,не за себя, за тех! – и Семен всё скажет.Как-то встречаю осенью – шел отстрелдиких собак, – и вспомнил он: – В тридцать третьемя убежал. От голода зубы съел.Нам-то еще повезло… – И добавил: – Детям… – Во как! – потом сказал, помолчал чутоки, не простясь, пошел городской пустыней,где на деревьях тающий тенькал инейи под ногами мерзлый хрустел песок.Я еще вижу, как он идет по скверу,как он уходит, тая худой спиной…Господи мой, не этому ли примеруследовать наказал Ты в страде земной?Не потому, что дни его незлобивей,чем у других, а ночи, быть может, злей,не потому, что духом своим бедней,а ремеслом да промыслом нерадивей,а потому, что в мире больших невзгодон, как дитя большое, в обидах страшныхне по обидам, а по вине живет;больше того, врагов возлюбил вчерашних, –может быть, он, когда выйдет его чередперед лицом Творца оправдаться в судьяххоть бы за то, что прожил верблюдом в людях,в Царство Небесное как человек войдет.1982
* * * («Свет мой поздний – моя проходная…»)
Свет мой поздний – моя проходная,дай уснуть на твоей раскладушке,где горячей щекой припадаю,пропадаю в горячей подушке,где за дверью, запарившись к ночи,спит убитый работой рабочий,а напротив, скучая без денег,спит убитый бездельем бездельник.В малом мире, подверженном буре,в тесной кухне, где слухи да вздохи,постигаю на собственной шкуренеустрой коммунальной эпохи:есть друзья, а в душе недоволен,одиночеством, может быть, болен;есть враги, а в душе наболело,может быть, и вражда надоела.И однажды наступит расплата,и тогда, как куска побирухе,станет совестно доброго взглядаодинокой и бедной старухи,и увижу, что нету богатства,кроме нашего бедного братства,нету платы иной, кроме хлеба,нету правды другой, кроме Неба!1964