Игра VORoв
Шрифт:
– А кто-то говорил, что мне предоставлена свобода передвижений на территории базы, – напомнил Кир. – Получается, я все же попал под домашний арест.
– Боюсь, что так, милорд, – телохранитель оценил горькую иронию молодого аристократа. – Как вы сами понимаете, за последние дни ситуация несколько осложнилась. А тут еще эта экспедиция. Конечно, если вам очень захочется, вы можете выходить из комнаты, но только в моем сопровождении.
Кир тяжело вздохнул и сменил тему.
– Что сталось с телом бедняги Гарри, его похоронили? Я хотел бы взять его личные вещи. Едва ли они еще кому-то нужны.
– Милорд, – Андермен немного смутился, – я уже говорил вам, что было решено объявить Карлсена пропавшим без вести дезертиром. Чтобы не привлекать лишнего внимания. Вчера днем его тело похоронили в нефтяном болоте рядом с базой. Немногие личные вещи были захоронены вместе с ним.
– Скоты! – не сдержался Кир. – Получается, они просто стерли человека, как будто он никогда и не существовал! Ничего не осталось…
– Досье Карлсена в комм-сети по-прежнему доступно, милорд, – попытался утешить своего подопечного Андермен.
– Посмертное досье! Это все, что от нас остается. Тебя не пугает, сержант, что и твоя жизнь будет вот также стерта и забыта навеки? Останется одно виртуальное досье с единственным плохоньким изображением и скупыми официальными сведениями.
– Вообще-то, это не так уж мало, милорд, – неожиданно возразил Андермен. – В отличие от вас я не очень сведущ в истории, но от большинства людей прошлого не сохранилось даже такой памяти. Кстати, от Карлсена осталась еще запись его показаний против Воспа. Я могу сделать для вас копию. Боюсь, что остальные его записи я стер.
– Не надо, – юноша вяло покачал головой. – Я хотел бы помнить его по-другому.
Когда Кир остался один в своем узилище, на него вновь накатила тоска. Он никогда не страдал клаустрофобией, но сейчас серые стены маленькой комнаты откровенно давили. Надев ботинки, юноша начал расхаживать из угла в угол. Скопившаяся нервная и физическая энергия требовала выхода, которого не было.
«Этак я совсем с ума сойду, – уныло рефлексировал Кир. – Еще хорошо, что я скорее интроверт, а не экстраверт. Иначе я бы уже кидался на стены».
Мысли Кира невольно вернулись к недавним событиям. Почему смерть Гарри потрясла его гораздо сильнее, чем гибель Брутари? Последний искренне любил его, был фактическим приемным отцом. Кир знал Брутари всю сознательную жизнь, а Гарри – всего несколько недель. Ответ на этот вопрос был очевиден, но он Киру совсем не нравился. Чтобы он себе ни фантазировал, в смерти старого оруженосца не было его личной вины. Это были давние запутанные дела отца и Брутари, которые закончились таким вот трагическим образом. Кир уже смирился с тем, что всех обстоятельств отношений своих родителей и Брутари он никогда не узнает.
С Гарри все обстояло совсем по-другому. Кир спас его от «старост», взял на службу, фактически подружился. И тем самым подставил под удар! Молодой Карлсен был одним из лучших людей в этом убогом мире, он еще так много мог сделать… у него могли быть дети. Кир представил себе будущее, где он, например, граф Ворсмит, а Гарри – его топ-менеджер. Теперь этому будущему конец. А ведь очкарик-шахматист спас ему жизнь, не побоялся пойти против Имперской СБ! А Кир даже не побеспокоился по-настоящему о его защите. Может ли бездействие быть преступным? Наверняка может, и это – тот самый случай.
«Сначала все проспал в прямом и переносном смысле, а теперь себя мучаю, – тоскливо размышлял Кир. – Дело в том, что в жизни я, скорее, наблюдатель, а не полноправный участник. Вот Гарри попытался стать участником и жестоко поплатился. Активное действие в нашем мире – вообще вещь опасная. Особенно если сочетается с благородством души. Посмею ли я когда-нибудь решиться на что-то подобное?»
Юный аристократ считал себя информированным и неглупым человеком, но сейчас понимал, что действительно мало знает о реальной жизни. Кир презирал Империю, не доверял официальной пропаганде, но находил утешение в истории. Он читал подлинного Зелдона, изучал восстания в Гоморре, интересовался легендами о деяниях древних правителей. Но сейчас Кир осознал, что его увлечение – это не более, чем попытка сбежать от неприятной действительности. Подлинная история состояла не из пикантно-романтических сказок, а из вранья, насилия, глупых и жестоких игр. Зелдон ничего не писал про опускание в бараках и сброшенных в грязь искалеченных телах. Хроники, повествующие об изящных интригах и дуэлях благородных воров прошлого, имели мало общего с той мерзкой историей, в которую попал сам Кир. Юноша, наконец, понял, почему многие историки так упорно искали в далеком прошлом некий «золотой век» человечества, которого никогда не было в действительности.
«Все теперь кажется сплошным обманом. Скрыться от настоящего у меня не получилось, хотя я и старался. Мир гораздо хуже, чем я о нем думал. Было бы неплохо его изменить, изменить ход истории. А это можно сделать только здесь и сейчас». Тут Кир горько усмехнулся тому, куда завели его мысли. «Ты жалкий ничтожный человечек, которого скоро могут убить, – ожесточенно подумал он. – Размечтался о переустройстве мира, а сам не в состоянии повлиять даже на свою собственную жизнь. И все же…»
Кир взял со стола древнюю книгу Зелдона, которую продолжал время от времени перечитывать и на базе. Перелистав защищенные специальным составом тяжелые потемневшие страницы «Хроник», юноша нашел нужный отрывок. «Многие видят в истории человечества только набор случайностей, приправленный безумными человеческими страстями. Другие напротив – утверждают, что ход истории жестко детерминирован некими высшими силами, тайными кукловодами или якобы существующими объективными законами развития. Во все времена детерминистский подход в самых разных его видах поощрялся правителями и обслуживающими их интеллектуалами. Но это не более, чем попытка политических элит сломить волю своих потенциальных конкурентов, а также скрыть собственные ошибки и преступления. В реальности ход истории всегда определялся самостоятельно мыслящими и действующими людьми, а также активными социальными меньшинствами. И те, и другие могут разрушить любую самую изощренную систему управления, нарушить любые, казалось, самые объективные законы. Большинство же всегда присоединялось к победителям. Главный урок истории состоит в том, что она не предопределена. В ней есть место и для случайностей, и для повторяющихся закономерностей, и для безумных страстей, и для деяний выдающихся личностей. Из-за непонимания этого проваливались самые изощренные заговоры. Стоит ли за всем этим историческим процессом скрытая воля некоего Бога, есть ли у истории высший смысл – мы не знаем. Всемирная Империя кажется сильной, почти неуязвимой Системой, но сколько она просуществует на самом деле? Хороша она или плоха? Кому принадлежит будущее человечества?..»
Глава 14. Кровь смывает все грехи
Для вечернего рандеву с учеными Кир постарался придать себе хотя бы сколько-нибудь солидный вид. Он нацепил зеленый лейтенантский мундир с золотыми погонами, форменные брюки и ненавистные ботинки военного образца. Под мундир юноша надел легкий бронежилет, а в карман положил заряженный пистолет. Для всего этого ему уже не требовались подсказки Андермена. «Я становлюсь настоящим офицером и джентльменом, – с иронией подумал Кир. – А ведь я даже никогда не дрался по-настоящему. Интересно, что случится раньше: я кого-нибудь убью или меня убьют? Можно, конечно, совместить одно с другим, но этот вариант мы пока рассматривать не будем». Кир отпустил рукоятку «беретты», которую судорожно сжимал и шагнул в коридор.
Внутри Гидрометцентра мало что изменилось. Также светились многочисленные экраны, отображавшие всякие карты, спутниковые снимки и прочие малопонятные для Кира вещи. К приезду научной делегации техники по настоянию Андермена слегка прибрали помещение, на полу не валялись окурки и пустые бутылки. Кир вспомнил Гарри, который постоянно жаловался на техников и их свинский образ жизни. «Мне бы тоже не понравилось, если бы меня заставляли убирать здесь всю эту грязь, – подумал Кир. – Хотя, возможно, надо было почаще посылать Гарри на уборку и поменьше с ним разговаривать. Тогда сейчас он был бы жив. Может быть…»