Чтение онлайн

Сульфур, сгибаясь под тяжестью раненого, бежал, перепрыгивая через провалы. Гелиос мотался у него на спине, как мешок с песком. Лучник хрипел, пот заливал глаза, но он не останавливался. Каждый следующий его шаг, каждый прыжок через новый пролом – был подвигом.

Перед началом ступеней Эмир обогнал Кашкая, вцепился в шамана здоровой рукой и потащил вперёд, не давая отставать. Кашкай стонал на каждом шагу – рёбра, судя по всему, были сломаны и превращали бег в пытку.

Наконец впереди забрезжил свет. Не тусклый таинственный свет подземелий – дневной, яркий, ослепительный. Выше по ступеням замаячил провал, через который мы спускались сегодня утром.

Край был буквально в двадцати шагах, когда ступень под ногой Сульфура рассыпалась в щебень. Лучник оступился, неловко взмахнул руками и начал падать. Ещё мгновение – он заденет и без того шатающихся Эмира с шаманом, и все мы кубарем покатимся вниз, в жерло мясорубки из песка и щебня.

Из последних сил я бросился вперёд, одновременно перенаправляя водяной щит. Ощущение было такое, будто я вручную пытаюсь вытолкать засевший в грязи самосвал – но всё же щит сработал как подушка безопасности, не дав Сульфуру с паладином сорваться. В следующую секунду мы рухнули на край провала, и Гелиос скатился с плеча лучника на песок.

Эмир вытолкнул Кашкая наружу и выпрыгнул следом. За его спиной провал рухнул. Каменные стены сложились внутрь с оглушительным грохотом. Облако пыли взметнулось к небу, похожее на картинку ядерного взрыва.

Храм Утопленников перестал существовать. Тысячи тонн камня и песка погребли его под собой. Провал превратился в неглубокую впадину, украшенную грудой обломков.

Мы лежали на песке у края – пятеро обессиленных, избитых, окровавленных людей. Но живых, что само по себе уже было неплохим результатом, можно даже сказать, достижением.

– Великий Сульфур, – прохрипел лучник, лёжа лицом вниз, – нарекает это место… Руинами… Сульфурова… Триумфа…

И отключился, уронив голову на песок.

Закат раскрасил небо в багровые тона. Три луны ещё не взошли, а на западе догорала полоска солнца. Мы разбили лагерь в полукилометре от руин и неподалёку от нашего корабля, разведя костёр из сухих веток, которые Кашкай наскрёб поблизости.

Первым делом предстояло заняться ранеными. То есть перевязать друг друга, и по возможности подлечиться, используя запасённые медикаменты и зелья.

Первым делом я попросил Эмира помочь мне перевязать пробитое плечо, а затем занялся Гелиосом. Паладин пришёл в сознание, но глаза мутные, зрачки реагировали вяло. У него явно было сотрясение мозга после удара затылком о стену. Я использовал кристалл, призвав чистую воду, промыл его раны, по большей части ушибленные или неглубокие порезы, удалил сгустки крови и грязь и перевязал.

– Тебе нельзя ходить минимум трое суток, – предупредил я. – Иначе будет постоянно тошнить, а ещё зрение может нарушиться, и чёрт знает, что ещё.

– Ближайшие трое суток, – буркнул Гелиос, вяло кивнув на наш корабль, – меня и так будет постоянно тошнить…

Впрочем, встать он всё-таки не стал пытаться.

Следующим был Эмир. Во время боя с Левиафаном он наверняка тоже заработал сотрясяние, хотя и не такое тяжелое, как Гелиос. Но судя по всему, во время нашего героического бегства из рушащегося Храма он умудрился вывихнуть лодыжку. В прошлой жизни я видел, как в спортзале такие травмы вправляли прямо на месте. Хотя теория и практика, как водится, различались.

– Стисни зубы, – предупредил я.

Собственная перевязанная рука мешала, боль отупляла, но всё же я сумел зафиксирвоать его ногу и осторожно, без рывка потянуть стопу вперёд и чуть в сторону. Раздался глухой щелчок, занемевшие было пальцы на ноге сразу непроизвольно дёрнулись, свидетельствуя о том, что подвижность восстановлена.

– Твою мать! – выдохнул авантюрист, зажмурившись.

– Терпи. Через пару дней будет как новая.

– Рука у меня и так одна, Александр. Так что нога «как новая» мне нужна прямо сейчас.

– Потерпишь, – пожал я здоровым плечом. – Времени в пути должно хватить.

Потом настала очередь Кашкая. Шаман сидел у костра, прижимая невесть как уцелевшую во всей этой передряге сковороду к груди. Я осторожно ощупал его рёбра. Левая сторона, шестое и седьмое ребро. Очень похоже было на двойной перелом, но без смещения.

– Дышать больно? – уточнил я.

– Духи говорят, что не очень, – Кашкай скривился.

– Духи врут. Тебе больно дышать.

– Ну, может немножко.

Я достал из припасённой аптечки полосы прочной ткани и обмотал его грудную клетку. Тугая повязка ограничивала подвижность рёбер и уменьшала боль. Не идеал, но в полевых условиях лучшего не придумаешь.

Всё это время Сульфур сидел чуть поодаль, задумчиво глядя в сторону оставшихся за спиной руин. Помощи не предлагал, но и не вещал о подвигах, за что ему отдельное спасибо.

Я осмотрел его: рассечение на лбу, ушибы… Лучник был единственным, кто пострадал минимально. Зато он вынес на себе стокилограммового паладина по рушащимся ступеням. Я промыл рану на лбу и приладил лёгкую повязку.

– Шрам украсит великого Сульфура! – заявил лучник, словно очнувшись.

– Шрам будет незаметен среди остальных, – парировал Эмир, разминая ногу.

Покончив в обслуживанием полевого лазарета, я сел у костра и уставился на свою левую руку. Медленно закатал рукав до локтя. Печать горела на коже тёплым жаром. Солнце с двумя чёрными лучами вместо одного. Контуры чёткие, линии ровные. Будто кто-то дорисовал второй луч каллиграфическим пером.

Кашкай подсел рядом. Молча, без обычной болтовни и блаженной улыбки. Лицо его было серьёзным, почти суровым. Такого Кашкая я не видел ни разу.

– Каждый раз, когда используешь печать, она растёт, – произнёс он тихо, глядя на метку. – Духи рассказали. Один луч за первого демона. Второй – за Левиафана.

– И что будет дальше?

– Когда лучей станет девять, ты перестанешь быть собой.

По спине пробежал холод, не имевший отношения к ночной прохладе.

– И кем же я стану? – хмыкнул я, прекрасно помня пророчество. Но всегда приятно получить больше информации о насущном вопросе, если есть такая возможность.

Кашкай долго молчал. Пламя костра отражалось в его глазах. Потом шаман покачал головой.

– Духи не отвечают. На это – не отвечают. Они просто замолкают, когда я спрашиваю.