Чтение онлайн

– Достойный путь Великого Сульфура к Центру Мира! – прокомментировал лучник, ухитряясь сохранять величественную осанку, несмотря на то что его болтало по акульему брюху, как горошину в консервной банке. – Однажды барды сложат об этом путешествии песни!

– Барды сложат песни о том, как четверо идиотов залезли в рыбу и поехали в ней под землю, – простонал Кашкай между воплями. – И это будет комедия!

Гелиос мельком глянул на него, но промолчал. Ему явно было не до едких комментариев.

Тоннель уходил вниз под углом, извиваясь и петляя. Акула прогрызала породу с упорством промышленного бура, и позади нас оставался тоннель с оплавленными, отполированными зубами стенами. Иногда челюсти наталкивались на металл, и тогда скрежет становился нестерпимым, а всё тело акулы содрогалось от усилия. Но металлические плиты всё же поддавались, пусть и медленнее, чем слежавшийся песок.

Спуск занял минут двадцать, хотя мне показалось, что прошёл целый час. Наконец скрежет прекратился, движение замедлилось и акула остановилась. Тело её расслабилось, мышцы перестали ходить волнами, и наступила относительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Кашкая и утробным урчанием акульего пищеварения.

Пасть вновь разжалась.

Мы выкатились наружу, на этот раз оказавшись на гладком металлическом полу; и несколько секунд просто лежали, приходя в себя. Потом я поднял голову и огляделся.

И забыл, как дышать.

Мы находились в широком высоком коридоре с арочным потолком и стенами из светлого металла, покрытого тонкой вязью символов. Но не это заставило меня замереть. Коридор был целым. Стены не обрушились, пол не потрескался. За тысячи лет, которые этот комплекс провёл под землёй, в нём не появилось ни единой трещины.

По стенам горели светильники. Матовые панели, установленные в металле без всяких признаков швов через равные промежутки, излучали мягкий немигающий холодный свет. Свет, который горел здесь, вероятно, с того дня, как последний учёный покинул свой пост, а мир наверху тем временем превращался в пустыню.

А ещё был звук. Низкий, ровный, на грани слышимости гул, который ощущался скорее телом, чем ушами. Насосы. Где-то в глубине комплекса работали насосы. Тысячи лет автономной работы, без ремонта и без единого оператора. Технология, создатели которой давным-давно превратились в прах, продолжала функционировать с методичностью, от которой становилось не по себе.

В прошлой жизни я проводил трудовые будни в здании, где кондиционер ломался каждую вторую неделю, а лифт застревал между этажами раз в месяц. Здесь инженеры построили систему, которая пережила гибель цивилизации и продолжала перемалывать мир в песок, не нуждаясь ни в ком и ни в чём. Если бы мой бывший начальник увидел такой уровень автоматизации, он бы уволил весь отдел технической поддержки.

– Духи вернулись, – Кашкай медленно поднялся на ноги и прислушался. – Кажется, говорят, что успели умереть – и теперь вновь ожили. Они в ужасе. Говорят, это место старше их памяти. Говорят, отсюда идёт боль, которую они чувствовали всегда, с самого рождения.

Гелиос встал, опираясь на стену, и осмотрелся. Боль и дурнота ушли на второй план, потому что паладин увидел то, что увидели все мы. Место, которое не должно было существовать, но существовало и работало.

Сульфур открыл рот, набирая воздуха для очередного нарекания, но осёкся. Видимо, даже у лучника хватило чутья понять, что нарекать своим именем колыбель мировой катастрофы не стоит.

Мы двинулись вперёд по коридору. Шаги гулко отдавались от металлических стен, и эхо убегало вдаль, как будто предупреждая кого-то о нашем приближении. Голубые светильники горели ровно, и в их свете на полу не было ни пылинки. За тысячи лет здесь не скопилось ни грязи, ни паутины, ничего из того, что обычно выдаёт запустение. Неизменным оставался только ровный бесстрастный гул насосов.

Первое тело мы обнаружили за поворотом.

Человек сидел за пультом управления, откинувшись на спинку каменного кресла. Точнее, не человек, а то, что от него осталось. Мумия, высушенная до состояния пергамента, в истлевших лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Кожа на лице натянулась на кости и приобрела цвет старой кожаной сумки. Глазницы были пусты, рот приоткрыт, и на лице застыло выражение, которое могло означать что угодно: отчаяние или смирение, или всё это вместе.

Руки мумии лежали на консоли. На приборной панели перед ней мерцали яркие индикаторы, реагирующие на какие-то процессы, которые продолжались глубоко внутри комплекса. Оператор умер прямо здесь, так и не встав из-за пульта. Машина продолжала работать без него.

– Не трогайте ничего, – предупредил я, хотя никто и не собирался.

Второе тело лежало дальше, в дверном проёме, ведущем в соседнее помещение. Этот учёный, или кем бы он ни был, не дошёл до выхода нескольких шагов. Упал лицом вниз, вытянув руку вперёд, как будто тянулся к чему-то или к кому-то. Одежда на нём истлела до нитей, а в скрюченных пальцах правой руки был зажат свёрнутый кусок пергамента.

Я присел на корточки и осторожно, стараясь не повредить хрупкую находку, вытащил пергамент из мёртвых пальцев. Пальцы хрустнули, Кашкай отшатнулся, шипя сквозь зубы. Вот уж не замечал за ним раньше подобной брезгливости… Пергамент был сухим, ломким, но текст на нём сохранился, потому что воздух внутри комплекса был таким же мёртвым и неподвижным, как и тысячи лет назад.

Развернув хрупкое полотно, я с жадностью всмотрелся в текст.

Почерк был мелким, аккуратным, написанным рукой, которая не дрожала, хотя имела для этого все основания. Язык я узнал: те же символы, что и в дневнике из исследовательского комплекса на пути сюда. К счастью, благодаря Левиафану и его «урокам» в Храме Утопленников, я мог их читать.

– «Зря мы поверили Совету», – прочитал я вслух, и голос мой гулко разнёсся по коридору, отскакивая от стен, которые слышали эти слова впервые за тысячелетия. – «Теперь машину уже не остановить. Простите нас».

Эхо затихло. Ровный безразличный гул насосов продолжался. Голубые светильники горели, как горели всё это время, освещая коридоры, по которым некому было ходить, и пульты, за которыми некому было работать. Мумия у консоли продолжала смотреть в приборную панель пустыми глазницами, и индикаторы перед ней всё мерцали и мерцали, отсчитывая столетия.

Тысячи лет назад этот человек, или его коллега, написал просьбу о прощении и умер, сжимая её в руке. А вот машина, которой он управлял, работает по сей день. Она высосала из мира реки и озёра, превратила цветущий континент в бесконечный океан мёртвого песка, и ей было всё равно, просят за неё прощения или нет. Потому что машины не прощают; но они и не виноваты. Они просто работают.

Я свернул пергамент и спрятал его за пазуху, рядом с дневником и кристаллом Воды.

– «Теперь машину уже не остановить», – повторил Кашкай, и в голосе его не было ни шутовства, ни блаженной улыбки. – Ветров, ты это слышал? Её создатели считали, что остановить нельзя.

– Создатели ошибались, – ответил я, выпрямляясь. – Они же ошиблись, когда поверили Совету; значит вероятно, что ошиблись и в этом.

– А если не ошиблись? – тихо произнёс Гелиос.

– Тогда у нас проблема, – я посмотрел на паладина. – Но проблемы для того и существуют, чтобы их решать. В прошлой жизни мне однажды заявили, что квартальный план невыполним. А я его взял – и выполнил. Правда, чуть не уволили, но это уже детали.