Чтение онлайн

Я собрал всё в кучу. Получилось немного, но истратить больше сейчас у нас попросту не было возможности. Кашкай добавил ещё горсть сушёных фиников, я же вытащил из кармана два куска жёсткой безвкусной прессованной галеты, которую даже имперские солдаты ели через силу. Весь наш продовольственный «неприкосновенный» запас – на всякий случай.

– Это вся наша еда, – произнёс Гелиос тоном, в котором лязгал металл. – Если скормим это рыбе, к машине полетим голодными.

– Если не скормим, дальше не полетим вообще, – возразил я. – Потому что мы не попадём внутрь.

– Духи одобряют кормление рыбы, – вставил Кашкай. – Духи считают, что голодная смерть предпочтительнее, чем быть перемолотым в песчаную пыль. Хотя, если подумать, и то и другое не входит в мои планы.

Гелиос какое-то время буравил взглядом сначала шамана, потом меня, затем ещё раз глянул на приближающуюся стену дикой бури за бортом и коротко кивнул. Спорить с обстоятельствами паладин умел, но не любил, особенно когда обстоятельства были правы.

Я осторожно опустил всю провизию на палубные доски и туда же ссадил с ладони акулу. Рыбёшка обнюхала подношение, удовлетворённо пискнула и принялась жрать так, будто понятия «сытость» и «умеренность» в её словаре отсутствовали напрочь. Куски мяса исчезали в крохотной пасти целиком, лепёшка была разодрана и проглочена за два укуса, финики хрустнули и пропали вместе с жесткими косточками, каменно-твёрдые галеты даже не хрустнули! Маленькое тело, которое по всем законам физики не могло вместить столько еды, поглощало пищу с жадностью бездонной ямы.

– Кули! Кули! Кули! – радостно верещала акула между укусами, виляя хвостом так, что хвост размазывался в воздухе.

– Обжора, – буркнул Гелиос, отвернувшись к штурвалу. – Когда-нибудь эта тварь сожрёт нас всех.

Спустя ещё полминуты последний кусок галеты был проглочен. Акула облизнулась розовым язычком, икнула и посмотрела на меня с выражением блаженного насыщения. Что ж, подруга, риск – благородное дело… и я подбросил её вверх.

Рыбёшка кувыркнулась в воздухе и начала расти. Процесс этот я наблюдал уже не единожды, но каждый раз он производил впечатление. Секунда – акула размером с собаку. Две – с верблюда. Через три секунды над палубой шлюпа нависла громадина размером с грузовой вагон, затмившая собой и бурю, и серый горизонт. Показалось, или она действительно стала ещё больше, чем раньше?

Шершавая песчано-серая шкура была покрыта знакомыми шрамами, чёрные глаза, увеличившиеся пропорционально, уставились на нас сверху вниз, и в каждом из них отражался весь наш потрёпанный экипаж вместе с крейсером.

Акула разинула пасть. Зубы, каждый размером с кулак, блеснули в тусклом свете. Из глотки пахнуло знакомой смесью рыбьих внутренностей и чего-то древнего, первобытного, к чему я давно принюхался. И тут акула произнесла неожиданно:

– Фурю, – утробно прогудела она, и этот звук вибрацией прошёл по палубе, отдавшись в костях.

Мы переглянулись.

– Это что? – Сульфур нахмурился. – Новое ругательство?

– Фурю-фурю, – повторила акула, распахнув пасть ещё шире и чуть наклонив голову, явно приглашая внутрь.

– Полагаю, нас приглашают войти, – я оценил размеры открытой пасти и пришёл к выводу, что мы все поместимся без особого труда, если не будем привередничать. – Залезайте.

Кашкай побледнел, хотя, казалось бы, катался акулой-экспресс не в первый раз.

– Духи категорически…

– Залезай, Кашкай, – оборвал я. – Духи переживут.

Но первым полез Сульфур, потому что лучник при всех своих недостатках никогда не испытывал нехватки безрассудной отваги. Он перемахнул через нижнюю челюсть, ловко обогнул ряд зубов и скрылся в глотке, откуда тут же донеслось:

– Великий Сульфур нарекает это величественное брюхо Походными Покоями Сульфура!

– Залезай, – Гелиос кивнул Кашкаю; крейсер по его команде успел уже сбавить ход и теперь встал в дрейф. Шаман жалобно покосился на рокочущий вал песчаной бури, сглотнул и, вцепившись в сумку и неразлучную сковороду, полез следом за лучником, бормоча что-то про духов, которые его за это проклянут.

Гелиос забрался молча, экономя движения и стараясь не вспоминать о том, что его укачивает, когда он не у руля. Я шагнул последним, привычно нырнув в тёплую влажную темноту акульего нутра. Пасть сомкнулась за моей спиной, отрезав мир.

Секунду спустя акула рванулась вперёд, прямо в стену бури.

Удар песка по шкуре отозвался внутри глухим рокотом, нас расшвыряло по стенкам акульего брюха. Кашкай заорал – надо полагать, для храбрости – звук этот перекрыл даже рёв урагана снаружи. Акула ввинтилась в вихрь, и тело её завибрировало от напряжения, мышцы под кожей ходили волнами. Песок скрежетал по шкуре, и я почувствовал, как громадина набирает скорость, прокладывая себе дорогу сквозь стену вращающегося песка.

Длилось это секунд пятнадцать, может двадцать. Потом скрежет стих, вибрация ослабла, и акула выскользнула на ту сторону бури, как пробка из бутылки.

Ощущение полёта сменилось ощущением стремительного снижения, почти пике, затем акула без предупреждения остановилась и разжала пасть. Мы вывалились наружу и оказались на краю чего-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Посреди ровной серой равнины зиял провал диаметром не меньше километра, уходящий вертикально вниз. Стены его были гладкими, сложенными из окаменевшего песка, сквозь который местами проступал металл. Не рудные жилы, не ржавые обломки, а именно металл, матово поблёскивающий, с аккуратными швами и заклёпками, словно под коркой песка пряталась обшивка гигантского механизма. На дне, километрах в полутора под нами, пульсировало ровное голубоватое свечение, и от каждого импульса по стенкам провала пробегала едва заметная рябь.

Там, внизу, стоит машина, которая убивает этот мир.

В прошлой жизни я однажды заглянул в шахту лифта с верхнего этажа высотки, когда техник забыл закрыть дверцу. Двадцать два этажа вниз, бетонные стены, на дне – тусклая лампочка. Ощущение было жутковатое. Здесь глубина была раз в сто больше, а вместо лампочки внизу пульсировало нечто, от чего зависела судьба целого континента.

– Это оно, – прошептал Кашкай, и шёпот его унёсся в глубину испуганным эхом. – Духи проснулись. Они кричат. Не разберу, что именно, но кричат.

Сульфур подошёл к краю провала, заглянул вниз и присвистнул.

– Нарекаю эту яму Великим Колодцем Сульфура, – объявил он, впрочем, без обычного апломба. Даже Сульфур, видимо, понимал, что нарекать «колодцем» дыру километрового диаметра несколько самонадеянно.

Я повернулся к акуле. Громадина уменьшилась до карманных размеров и сидела на песке, переваривая съеденное и явно гордясь совершенным подвигом – короче, очень довольная собой.

– Кули, – обратился я к ней, подбирая рыбёшку на ладонь. – Нам нужно спуститься вниз. Можешь прогрызть дорогу в стене?

Акула оценила размеры провала, покосилась на меня и утвердительно пискнула.

Я подбросил её. Акула раздулась до прежних размеров, грузовой вагон на плавниках завис над краем провала, распахнул пасть и снова произнёс:

– Фурю.

Мы залезли. Пасть сомкнулась, и акула нырнула в стену провала.

Челюсти вгрызались в окаменевший песок с хрустом и скрежетом, от которого закладывало уши. Внутри нас мотало из стороны в сторону, и на каждом повороте наклонного тоннеля, который акула прогрызала в толще стены, Гелиос беззвучно ругался, изо всех сил стискивая то кулаки, то зубы – борясь с дурнотой. Шаман вцепился в свою сковороду, прижал её к груди и вопил, перемежая крик воззваниями к духам, которые, по его словам, все до единого уже покинули его навсегда, отрёкшись от такого безумного подопечного.