Чтение онлайн

Бойцы моргали, оглядывались. На лицах читался шок. Рыжий Стрелец, который обвинял товарища в отравлении, смотрел на него с ужасом:

— Серёга… я же… чуть не убил тебя…

Несколько человек всё ещё дрались — находились на краю купола, где защита была слабее. Гвардейцы кинулись туда, силой оттащили их внутрь зоны действия заклинания. Один из дерущихся сопротивлялся, пока Федот не влепил ему оглушительную затрещину.

Альбинони, придя в себя, кинулся осматривать раненых. Его помощники разбежались по лагерю, оценивая ущерб. Через четверть часа доктор доложил, сняв окровавленные перчатки:

— Четверо тяжело ранены. Двенадцать — лёгкие и средние ранения. Uno e morto — один умер. Ему проломили череп прикладом.

Огнев стоял рядом, его лицо было мрачнее тучи:

— За тридцать лет службы не видел ничего подобного…

— Теперь видели, — отрезал я. — Передать всем: оставаться в зоне защитного заклинания до рассвета. Никому не покидать купол.

Солдаты сбивались в кучи, жались друг к другу, боялись смотреть товарищам в глаза. Никто не ложился спать. Моральный дух армии был подорван — я видел это по ссутуленным плечам, по дрожащим рукам, по бегающим взглядам.

Около четырёх часов ночи, когда все были измотаны донельзя и потеряли остатки бдительности, началась новая атака.

Из леса, из непроглядной тьмы, донёсся зов.

Не голос — что-то большее. Ментальное принуждение, облечённое в форму мелодии. Протяжное, тоскливое, манящее пение, от которого сжималось сердце и хотелось встать и идти, идти, идти туда, в темноту, где ждут…

Я сразу же вспомнил слова Степана Корнеева, ветерана Стрельцов, с которым беседовал перед самым Гоном. Он рассказывал про своего товарища, который выжил в детстве после нападения Бездушных и с тех пор чувствовал их приближение задолго до всех остальных. Во время последнего Гона тот несколько раз говорил, что слышит какую-то «песнь» или «зов». А потом посреди ночи ушёл в лес. И не вернулся.

Теперь я понимал, что именно уловил тот несчастный. И понимал, насколько сильным было это принуждение, если человек, знавший об опасности, всё равно пошёл на зов.

— Не слушать! — рявкнул я. — Это ловушка!

Но некоторые уже поднимались, делали шаги к краю купола. Офицеры хватали их, оттаскивали назад. Кто-то вырывался, кричал:

— Отпустите! Они зовут! Они нуждаются в помощи!

Молодой Стрелец, паренёк лет девятнадцати, друг одного из бойцов, погибших утром, вдруг застыл. Его глаза расширились, лицо исказилось от шока и радости одновременно:

— Это же Гришка! Он жив! Я его узнаю! Гриша!

Он рванул к краю купола, бросив на землю автомат. Двое товарищей попытались схватить его, но парень был силён — вырвался, оттолкнул их и выбежал из-под защиты.

— Стой! — крикнул офицер. — Вернись немедленно!

Но юноша не слышал. Он бежал к опушке леса, туда, откуда доносился зов. Я увидел его силуэт в предрассветной мгле — он добежал до первых деревьев, протянул руки…

«Хозяин, Стриги», — коротко сообщил Скальд.

Из темноты метнулись фигуры. Четыре. Схватили беглеца, потащили в глубину леса. Донёсся короткий крик — и тишина.

— Мрази! — сдавленно прошипел Федот рядом.

Ещё несколько солдат попытались последовать за погибшим товарищем — их удержали силой. Федот встал у края купола с гвардейцами, держа в руках дубинку:

— Кто попытается выйти — вырублю. Для его же блага.

Зов продолжался. Час. Полтора. Он становился жалобнее, отчаяннее, переходил из мелодии в плач, из плача — в мольбы о помощи. Несколько солдат с детьми давили слезу, но оставались на месте. Их держали товарищи, офицеры шептали успокаивающие слова.

Я стоял в центре лагеря, и моё присутствие — просто сам факт, что воевода здесь, с ними — укрепляло людей. Они смотрели на меня, и в их глазах читалась немая мольба: «Скажи, что всё будет хорошо. Скажи, что мы не сошли с ума».

Первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев.

Голоса стихли. Растворились, словно их и не было. Наступила тишина — абсолютная, давящая.

Армия была измотана, деморализована, напугана. Бойцы сидели на земле, опустив головы, обнимая колени. Некоторые пустым взглядом уставились куда-то в себя.

Я смотрел на лес, на рассветное небо, и понимал: Кощей не просто пытается убить нас. Он пытается сломать морально, превратить армию в толпу безумцев, неспособных держать оружие. И действует он ровно так же, как я сам действовал против войска Сабурова, когда заманил их в деревню, а потом поджёг, устроив западню и кошмар.

Только теперь я был по другую сторону этой тактики. И, чёрт побери, мне это совсем не нравилось.

Вечером, после того как протяжный свисток дежурного возвестил отбой, Тёмка лежал на своей койке и смотрел в потолок. Вокруг шуршали одеяла, скрипели пружины — двадцать мальчишек устраивались на ночь. Кто-то уже посапывал, измотанный дневными тренировками. Кто-то тихо шептался с соседом, рискуя получить внеочередной наряд за нарушение режима.

Генадьев не мог ни есть, ни спать.

Ужин прошёл мимо него — толстый кусок хлеба с маслом и миска каши остались почти нетронутыми, что было совершенно неслыханным. Гришка тогда покосился удивлённо, но ничего не сказал. Теперь же мальчик лежал неподвижно, а внутри всё скручивалось в тугой узел. Каждый шорох за окном казармы заставлял его вздрагивать. Каждая тень в углу превращалась в силуэт человека с кривым носом и маленькими злыми глазками.

Крот. Семён Крот здесь, в Кадетском корпусе. Разгружает муку и солонину. Смеётся с кладовщиком. Ходит по территории, где живут сотни детей.

Тёмка перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Серая казённая ткань пахла сырой шерстью. К ней примешивался запах дёгтя от сапог, которые стояли ровным рядом у входа. Откуда-то тянуло дымком — истопник подбросил дров в печь на ночь.

Если Крот здесь — значит, сеть ещё работает. Значит, дети в Кадетском корпусе не в безопасности. Может, уже сейчас кто-то из поварят или прислуги докладывает старику, кто из его бывших попрошаек прячется среди кадетов.

«Кто уйдёт — того найдут и убьют».

Голос Сердцееда звучал в памяти так отчётливо, будто тот стоял рядом. Низкий, хриплый, с присвистом сквозь выбитые зубы. Старик произносил эти слова спокойно, почти ласково, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее.

Артём вспомнил Петьку. Худого, вечно голодного Петьку, который прошлым летом решил сбежать. Его поймали через неделю — нашли полуживого от голода. Пальцы так и не срослись правильно. Теперь Петька ковылял, как старик, и больше не пытался убегать. Никто не пытался.