Чтение онлайн

Давно потерянный дом.

Музыканты заиграли что-то более бодрое, и несколько пар закружились в танце прямо на площади. Ничего общего с изысканными па дворцовых балов — простые, но радостные движения людей, которые танцевали не потому, что так положено, а потому, что им хотелось.

Она понимала, что это не продлится вечно. Угрюм рос слишком быстро — с каждым месяцем прибывали новые купцы, чиновники, аристократы, и рано или поздно город обрастёт теми же условностями, что и любой другой. Появятся закрытые клубы для избранных, балы, куда не пустят без приглашения, и невидимые границы между кварталами. Но сейчас, в этот вечер, Угрюм ещё хранил ту особую атмосферу Пограничья, где человека ценили за дела, а не за герб на перстне.

Прохор повернулся к ней с немым вопросом во взгляде. Ярослава усмехнулась — впервые за вечер её обычная насмешливая маска вернулась на место, хотя теперь за ней скрывалось не недоверие, а что-то совсем другое.

— Что, хочешь проверить, умею ли я танцевать не только на дворцовом паркете? — спросила она, и в её голосе прорезались знакомые колкие нотки.

— Хочу, — просто ответил он и потянул её к танцующим.

Засекина позволила ему вести себя, чувствуя, как напряжение последних дней наконец отпускает. Она поймала себя на мысли, что готова танцевать так до самого рассвета, надеясь, что тот никогда не наступит.

Кабинет тонул в темноте. Ростислав Терехов сидел в кресле, не шевелясь, и смотрел на магофон, лежавший на столе перед ним. Экран оставался чёрным уже больше двух недель.

Муромский князь не зажигал света. Не пил. Не ел толком. Просто ждал — так узник ждёт палача, зная, что тот придёт, но не зная когда. Покровитель никогда не звонил в одно и то же время, и Терехов давно понял, что это не случайность, а часть игры — постоянное напряжение изматывало сильнее любых угроз.

За окном огни Мурома мерцали в ночной тьме. Его город. Его владение. Ещё недавно — символ власти и амбиций. Теперь — клетка, из которой некуда бежать.

Холёные пальцы князя барабанили по подлокотнику, выдавая нервозность, которую он тщательно скрывал от всех. Мёртвые глаза, обычно не выражавшие ничего, сейчас были устремлены в одну точку с болезненной сосредоточенностью.

Полмиллиона рублей компенсации. Арест активов. Бессрочный запрет на въезд в Москву. И главное — месяц на отречение от престола. Ультиматум Голицына прозвучал как приговор, но князь Московского Бастиона был лишь исполнителем чужой воли, даже если сам об этом не догадывался. Настоящий суд ещё впереди.

Магофон ожил.

Терехов вздрогнул, хотя ждал этого момента слишком долго. Рука метнулась к аппарату, но он заставил себя выдержать два гудка, прежде чем ответить. Жалкая попытка сохранить достоинство.

— Слушаю, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Покровитель не поздоровался. Он никогда не здоровался.

— Лаборатории, — голос в трубке был холодным и нечеловечески спокойным, словно говорил не живой человек, а механизм. — Прудищи. Кочергино. Злобино. Годы работы. Сотни тысяч рублей. Уникальные данные.

Каждое слово падало как удар молота. Терехов стиснул зубы.

— Сигурд Эрикссон, — продолжал голос без паузы. — Провокация на юбилее Голицына. Покушение. Международный скандал с наследником Шведского Лесного Домена.

Князь открыл рот, чтобы возразить, но голос не дал ему вставить ни слова.

— Ультиматум Голицына. Месяц на отречение. Угроза войны.

Собеседник перечислял все провалы Терехова с беспощадной ясностью.

Тишина повисла в трубке — густая, давящая. Ростислав чувствовал, как капли пота выступают на лбу, несмотря на ночную прохладу кабинета.

— Платонов оказался сильнее, чем мы предполагали, — выдавил он наконец. — Никто не ожидал, что деревенский выскочка за год превратится в князя Владимирского. Голицын действовал слишком быстро, я не успел…

— Ты не успел, — эхом повторил голос, и в этих трёх словах Терехов услышал приговор.

— Это можно исправить! — князь подался вперёд, вцепившись в магофон побелевшими пальцами. — У меня есть план. Есть люди. Есть ресурсы, которые ещё не задействованы. Дайте мне время, и я…

Молчание.

Долгое, мучительное молчание, от которого кровь стыла в жилах. Терехов слышал собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое в тишине кабинета.

Затем голос произнёс — медленно, с расстановкой, словно диктуя эпитафию:

— Ты стал обузой. Токсичным активом, от которого больше убытков, чем пользы.

Ростислав закрыл глаза. Он знал, что последует за этими словами. Знал и боялся услышать.

— У тебя месяц, — голос был абсолютно ровным. — Докажи, что я ошибаюсь.

Связь оборвалась.

Князь ещё долго сидел неподвижно, сжимая в руке замолчавший магофон. В кабинете стояла тишина — такая плотная, что звенело в ушах.

«Докажи, что я ошибаюсь».

Терехов знал, что значит это «ошибаюсь» в устах покровителя. Два года назад князь Перми тоже стал «обузой» — слишком много провалов, слишком много следов, ведущих не туда. А потом случился сердечный приступ. В сорок два года, при отменном здоровье, без единого предвестника. Очень удобный сердечный приступ.

Семья получила соболезнования. Содружество — нового князя. Все остальные протеже своего покровителя — бесценный урок.

Терехов медленно положил магофон на стол. Руки дрожали, и он не мог это остановить. Страх — животный, первобытный — сжимал горло ледяными пальцами. Он вспомнил лицо покойного князя Перми на похоронах: восковое, неподвижное, с застывшим выражением ужаса, которое гримёры так и не смогли полностью скрыть.

Минута прошла. Другая.

И где-то на третьей минуте страх начал отступать, уступая место чему-то иному. Холодному. Тяжёлому. Знакомому.

Ярость.

Терехов медленно поднялся из кресла. Его отражение в тёмном оконном стекле казалось призраком — размытый силуэт без лица. Но глаза — мёртвые глаза человека, привыкшего распоряжаться чужими жизнями — вновь обрели прежний стальной блеск.

Месяц. У него есть месяц.

Если он падёт — утащит врагов за собой. Платонова. Голицына. Может быть, даже самого покровителя, если удастся собрать достаточно компромата. Но сначала — сначала он попробует выжить.

Князь подошёл к сейфу в стене, скрытому за портретом дочери. Екатерина смотрела с холста надменным взглядом — его гордость, его наследница, единственное, ради чего стоило бороться. Он отодвинул картину, набрал код и открыл тяжёлую дверцу.

Внутри лежали три папки. На каждой — имя, написанное его собственной рукой. Планы, которые могли всё изменить — или окончательно похоронить его вместе с врагами.