Чтение онлайн

Прохор коснулся её локтя.

— Готова?

Засекина кивнула, хотя внутри что-то сжималось от непривычного волнения. На балах знати она точно знала, чего ожидать: расчётливых взглядов, оценивающих её родословную и состояние, вежливых улыбок, за которыми скрывались интриги и расчёт. Здесь же всё было иначе, и именно эта непредсказуемость заставляла её нервничать больше, чем любое светское мероприятие.

Они вышли к народу вместе, и Ярослава сразу отметила отсутствие привычных церемоний. Никакого глашатая, объявляющего их титулы, никакого церемониймейстера, выстраивающего порядок приветствий. Просто двое — князь и его будущая невеста — спустились с крыльца и направились к столам, где уже собрались жители острога.

Борис первым поднял глиняную кружку. Его загорелое лицо светилось искренней радостью, когда он заговорил:

— За княгиню! — голос командира дружины разнёсся над площадью. — За ту, что дралась рядом с нами на стенах, когда Бздыхи шли тысячами!

Толпа подхватила тост с энтузиазмом, который Ярослава никак не ожидала. Она замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Десятки лет она привыкала к холодным расчётливым взглядам аристократов, к шёпоткам за спиной о «наёмнице» и «изгнаннице», к тому, как при её появлении дамы прикрывали рты веерами, обмениваясь многозначительными взглядами. Здесь же на неё смотрели совершенно иначе — с искренними улыбками люди, которые видели её в бою и уважали не за титул или родословную, а за дело.

Она ощутила тёплое прикосновение к руке и обернулась. Старая травница Агафья, сухонькая женщина с морщинистым лицом и неожиданно цепким взглядом, подошла к ней и взяла за обе ладони. Её пальцы были шершавыми от работы с травами, но удивительно тёплыми.

— Наш князь долго один был, — произнесла старуха негромко, но отчётливо, глядя Ярославе прямо в глаза. — Мы за него тревожились, знаешь ли, доченька. Хорошо, что теперь рядом будет кто-то, кто его понимает.

Ярослава не знала, что ответить. Слова застряли где-то на полпути, и она лишь молча сжала руки старухи, чувствуя, как что-то внутри её — какой-то давно выстроенный барьер — даёт трещину. Агафья понимающе кивнула и отступила, уступая место другим.

Мельник Степан, грузный мужчина с лукавыми глазами, поднялся со своего места и провозгласил тост за процветание княжеской семьи и всего острога. Его голос был торжественным, но в нём слышалась та же искренность, что и в словах Бориса.

Следом встал кузнец Фрол — широкоплечий, с руками размером с хороший окорок. Его тост заставил Ярославу вспыхнуть:

— За крепкий дом и здоровых детей! — прогудел он, поднимая кружку. — Чтоб в доме воеводы никогда не смолкал смех ребятни, а?

Жар залил щёки Засекиной, и она почувствовала, как предательски горят уши. Краем глаза она заметила, что Прохор прячет усмешку в кружке с медовухой, и это почему-то только усилило смущение. Она, командир ратной компании, прошедшая сотни битв, воин, которого уважали и боялись, краснела от простого пожелания детей, как девица на выданье.

Захар, управляющий острогом, произнёс свой тост степеннее — за мудрость будущей княгини, которая будет помогать князю в делах правления. Старик говорил так, как говорят о своих — без лести, но с искренним почтением.

Заиграла музыка. Не придворный оркестр с его вышколенными музыкантами и выверенными партитурами — местные умельцы с гуслями, дудками и бубнами завели незнакомую Ярославе мелодию. Кто-то из толпы затянул песню, и голоса подхватили её, сплетаясь в хор, немного нестройный, но удивительно душевный.

Ярослава наблюдала за всем этим, и странное чувство разрасталось в груди. Она вспомнила московский бал — блеск люстр, отражавшийся в паркете, безупречно одетых гостей с безупречно пустыми улыбками, музыку, которая звучала красиво, но не трогала сердце. Там она была княжной Засекиной, изгнанницей с громким титулом и пустым кошельком, наёмницей, которую терпели лишь потому, что она пришла с Платоновым. Здесь же…

Прохор наклонился к ней, и его дыхание коснулось её уха:

— Совсем не похоже на московский бал, верно?

Она повернула голову, встретившись с его взглядом. В глазах княжны блестело что-то, чему она не хотела давать названия. Не слёзы, просто влага, которая появляется, когда смотришь на огонь слишком долго.

— Лучше, — ответила она, и собственный голос показался ей непривычно хриплым. — Намного лучше!

Прохор молча взял её руку и сжал. Жест был простым, но от него по телу разлилось тепло, которое не имело ничего общего с факелами или выпитым медовухой.

Ярослава смотрела на площадь — на людей, которые смеялись, пели и поднимали кружки за её здоровье, на детей, бегающих между столами, на стариков, обсуждающих что-то с молодыми дружинниками. Это было так непохоже на всё, к чему она привыкла за годы скитаний. В других городах она была гостьей, наёмницей, человеком, который придёт и уйдёт.

Здесь же она впервые за много лет почувствовала себя не гостьей и не наёмницей, а кем-то, кому рады по-настоящему. Кем-то, кого ждали.

Отец Макарий — огромный мужчина с добродушным лицом и неожиданно мелодичным голосом — подошёл к ним с баночкой мёда, которую он, по своему обыкновению, предлагал каждому встречному. Игнатий Платонов, отец Прохора, о чём-то беседовал с Федотом, командиром гвардии. Гаврила, молодой охотник с удивительно меткими глазами, разливал выпивку по кружкам соседям по столу.

Чуть поодаль Василиса что-то оживлённо объясняла Сигурду, указывая на здания вокруг площади, а шведский кронпринц слушал с неподдельным интересом, время от времени задавая вопросы. Полина Белозёрова смеялась какой-то шутке Тимура Черкасского, и тот — обычно сдержанный и холодный — позволял себе редкую улыбку, не сводя с графини влюблённого взгляда. Доктор Альбинони театрально жестикулировал, рассказывая что-то группе слушателей, а сидящая рядом Варвара Уварова — высокая, статная женщина с волосами цвета спелой пшеницы — то и дело одёргивала его за рукав, когда итальянец слишком увлекался. Матвей и Раиса сидели плечом к плечу за дальним столом, и Ярослава мимоходом отметила, как уверенно их руки переплелись под скатертью.

Похоже, Угрюм обладал особым даром сводить вместе тех, кому было суждено встретиться, став пристанищем не только для беженцев и изгнанников, но и для одиноких сердец. Здесь, на краю цивилизации, люди находили друг друга так, словно сама судьба сводила их вместе. Ярослава, бросив взгляд на Прохора, подумала, что сама стала тому живым подтверждением.

Все эти люди — простые жители Пограничья, охотники, ремесленники, крестьяне — приняли её как свою. Здесь не спрашивали о родословной и не кланялись титулам — здесь ценили тех, на кого можно положиться, когда придёт беда.

Ярослава вспомнила ту битву — рёв тварей, лязг металла, крики раненых и торжествующие возгласы, когда очередная волна разбивалась о бастионы. Она помнила, как стояла плечом к плечу с дружинниками, как её меч окрашивался чёрной кровью Бездушных, как Прохор появлялся в самых опасных местах, переламывая ход схватки одним своим присутствием.

Тогда она ещё не знала, что этот острог станет для неё чем-то большим, чем просто местом временной службы. Теперь же, глядя на улыбающиеся лица вокруг, она начинала понимать, что нашла нечто, о чём давно перестала мечтать.