Чтение онлайн

— Главное, чтобы он писал его разборчиво, — добавил Михаил. — А то знаю я этих аристократов: почерк как курица лапой, потом наследники судятся годами.

— Ты-то откуда знаешь про наследников? — фыркнул Степан. — У тебя всего наследства — дырка в трусах.

— Зато какая дырка! Фамильная! Их ещё мой дед носил!

— Это объясняет запах, — негромко пробубнил Алексей, вызвав всеобщий хохот.

Ярослава позволила себе усмешку. Вот за это она и ценила своих людей: они умели разрядить обстановку в нужный момент, не скатываясь при этом в пошлость или грубость. Устав Северных Волков запрещал матерную брань и неподобающее поведение, но никто никогда не жаловался — бойцы сами понимали, что дисциплина отличает профессионалов от сброда.

— Кстати о наследстве, — вдруг подал голос Григорий. — Командир, а как там поживает ваш рыжий подопечный? Тот кот из подворотни у таверны?

Несколько человек прыснули, а Ярослава метнула в ветерана взгляд, от которого тот должен был бы провалиться сквозь землю. Должен был, но не провалился, потому что глаза его смеялись.

— Понятия не имею, о чём ты, — отрезала она ледяным тоном.

— Ну как же, — не унимался Михаил, — тощий такой, одноухий. Которого вы каждый раз «случайно» подкармливаете, когда мимо проходите. И трёхлапую собаку у кузницы. И ворону с перебитым крылом на рыночной площади…

— У меня отличная память на лица, — Ярослава скрестила руки на груди. — И на тех, кому стоит добавить лишнюю смену в караул.

— Молчу-молчу, — Михаил картинно поднял руки. — Никаких котов, собак и ворон. Показалось.

Ярослава фыркнула, но уголки её губ предательски дрогнули. Они знали о её маленькой слабости и никогда не использовали это всерьёз — только для беззлобных подначек, которые странным образом делали её ближе к ним. Не неприступным командиром, а живым человеком с причудами.

Она отставила кружку и обвела взглядом собравшихся, переходя к более практичным вопросам.

— Есть кое-что, что нужно обсудить, — сказала она. — Передислокация.

Бойцы притихли, обменявшись понимающими взглядами. Марков чуть подался вперёд, готовый слушать.

— Северные Волки переезжают в Угрюм на постоянной основе, — продолжила Засекина. — Там будет создана новая база. Эта казарма законсервируется — будем использовать её для хранения части экипировки и припасов, а также для оперативной деятельности, если понадобится безопасное место в этой части региона.

— Давно пора, — первым отозвался Михаил, откладывая недоеденный хлеб. — Мы и так проводим в Угрюме больше времени, чем здесь. Какой смысл мотаться туда-сюда?

— К тому же, — подхватил Степан, — вокруг князя Платонова вечно какие-то происшествия случаются. То Бездушные, то наёмники, то штурм какой-нибудь базы. Так мы хоть будем ближе к потенциальным заказам.

Григорий кивнул, поглаживая рукоять кинжала на поясе.

— Разумно. В Пограничье работы хватает, а людям Платонова мы уже доказали, чего стоим. Лучше быть под рукой, чем добираться полдня, когда жареным запахнет.

— И своих не бросим, если что, — добавил Фёдор негромко. — Там, в Угрюме, половина наших уже корни пустила. Дома присмотрели, семьи хотят перевезти. Негоже волчью стаю разбивать.

Ярослава кивнула. «Своих не бросаем» — этот принцип был священен для Северных Волков. Ни раненых, ни павших они никогда не оставляли на поле боя. За пять лет ни один из её людей не был брошен умирать в одиночестве, и она не собиралась менять это правило.

— Решено, — подвела итог Засекина. — Начинаем погрузку экипировки и личных вещей. Фёдор, составь список того, что оставляем здесь, и того, что забираем. Степан — отвечаешь за транспорт. Григорий — пересчитай боезапас.

Бойцы закивали, уже прикидывая в уме объём предстоящей работы.

Марков поднял свою кружку.

— За командира! — произнёс он. — За Северных Волков! И за то, чтобы Шереметьев однажды проснулся и увидел нас у своей кровати!

Кружки сдвинулись с глухим стуком, и вино плеснуло через край на старые доски стола. Ярослава пила вместе со всеми, чувствуя, как что-то сдвигается в её душе — не ломается, а именно сдвигается, освобождая место для чего-то нового рядом со старой болью и старой ненавистью.

Месть за отца никуда не делась. Она по-прежнему горела внутри неё холодным пламенем, которое ничто не могло погасить. Но теперь к этому пламени добавился свет — тёплый, живой, настоящий. И это, как ни странно, не делало её слабее.

Утреннее солнце косыми лучами пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна приёмной залы, отбрасывая золотистые пятна на каменный пол. Я сидел в кресле с высокой спинкой, рассеянно постукивая пальцами по подлокотнику, и в который раз отмечал, насколько изменилось моё жилище за последние полгода.

Новая резиденция разительно отличалась от того деревянного дома воеводы, где я провёл первый год в Угрюме. Два этажа добротного камня, привезённого из нашего карьера, широкие коридоры с арочными сводами, просторные залы. Приёмная, где я принимал посетителей, была обставлена строго и функционально: массивный дубовый стол для документов, несколько кресел для гостей, гобелен с картой Пограничья на стене — без той показной роскоши, которой так любили окружать себя аристократы Содружества, но достойно княжеского жилища.

Артём Стремянников вошёл точно в назначенное время — педантичность была одной из тех черт, за которые я его ценил. Молодой финансист нёс под мышкой папку с документами, и по блеску в его глазах я понял, что новости будут интересными.

— Доброе утро, Прохор Игнатьевич, — Стремянников коротко поклонился.

— Присаживайся, Артём, — я указал на кресло напротив. — Что там у тебя?

Бывший банкир устроился, раскрыл папку и несколько мгновений перебирал бумаги, словно собираясь с мыслями. Это было на него не похоже — обычно Артём формулировал доклады с безупречной чёткостью.

— За последний месяц, — начал он наконец, — в канцелярию поступило одиннадцать прошений от боярских родов разных княжеств. Все они просят разрешения на переезд в Угрюм на постоянное проживание.

Я откинулся в кресле, не скрывая удивления. Этого я не ожидал.

После той «чистки» во Владимире, после публичных казней и судебных процессов над казнокрадами я ожидал, что аристократия начнёт обходить меня десятой дорогой. Когда вешаешь боярина за воровство — неважно, насколько обоснованно, — остальные бояре запоминают это надолго. Я готовился к холодности, к тихому саботажу, к осторожным интригам из-за угла. Но точно не к тому, что знатные роды начнут проситься под мою руку.