Чтение онлайн

Андрей пожал плечами, но в его глазах мелькнула усмешка:

— Напомнил ему кое-что очевидное. Что Егор — личный ученик князя Платонова. И что если Павел хочет выжить здесь и чего-то добиться, ему стоит научиться уважать тех, кто умеет больше него, а не тех, кто родился в нужной семье.

Белозёрова медленно кивнула, осмысливая услышанное. Перед её мысленным взором вставала картина, которую она наблюдала в столовой, — и теперь эта картина обретала новый смысл.

Вот оно, вот то самое горнило, о котором говорил Прохор, когда объяснял принцип работы академии. Здесь, в этих стенах, под давлением общих занятий, общей пищи и общих испытаний, должна была выплавиться новая элита — не по праву крови, а по праву таланта и характера. И сегодня она увидела первые искры этого процесса: союз талантливых простолюдинов и прогрессивных аристократов против закостенелой спеси тех, кто не понимал, что мир изменился. Андрей Воскобойников, сам выходец из знатного рода, встал на сторону безродного, и это было куда красноречивее любых деклараций.

Полина позволила себе лёгкую улыбку.

Горнило начинало работать.

Никон поправил потёртый картуз и в последний раз окинул себя критическим взглядом. Рубаха из грубого полотна, заправленная в простецкие штаны с заплатой на колене, стоптанные сапоги — всё это разительно отличалось от добротного одеяния, в котором он обычно сопровождал управляющего Захара на совещаниях. Сегодняшняя задача требовала иного облика: посмотреть на стройку «изнутри», услышать то, о чём рабочие не станут говорить при начальстве.

Строительная площадка в новом административном квартале гудела привычным шумом — стук топоров, скрежет пилы по камню, окрики прорабов. Никон миновал штабеля белых известняковых блоков, доставленных по каналу с карьера, и направился к дальнему углу, где под навесом из парусины собрались рабочие на обеденный перерыв. Пахло дымом от костра, на котором булькал артельный котёл с похлёбкой.

Помощник управляющего пристроился с краю на бревне, стараясь не привлекать лишнего внимания. Достал из котомки краюху хлеба с куском солонины — заранее припасённый реквизит для достоверности образа.

— Ты чей будешь? — окликнул его мужик средних лет с обветренным лицом и мозолистыми ладонями, свидетельствовавшими о многолетнем знакомстве с рубанком.

— Из Заречного, — соврал Никон, называя одну из деревень, недавно влившихся в протекторат Угрюма. — Только-только пришёл, хочу на работу наняться. А вы, дядька, из каких будете?

— Михей я, — мужик хлебнул похлёбки из деревянной миски. — Плотник. Местный, угрюмовский ещё с тех времён, когда тут одна деревенька стояла, а не это… — он неопределённо повёл рукой, обводя жестом окрестные стройки.

Никон кивнул с притворным почтением. Поступив на службу к Захару недавно, он уже слышал о Михее — тот действительно был из старожилов, плотничал здесь ещё при прежнем воеводе, задолго до появления Прохора Платонова. Двадцать лет стажа, если верить слухам.

Разговор вокруг костра шёл своим чередом — о погоде, о ценах на рынке, о том, что баба Глафира опять продаёт разбавленное молоко. Никон ел свой хлеб, слушал и ждал, зная, что рано или поздно беседа свернёт на работу и деньги, ведь о чём ещё говорить работягам в обеденный перерыв.

Ждать пришлось недолго.

— Слыхал, — понизив голос, обратился к Михею его сосед, костлявый мужичок с редкой бородёнкой, — суздальским опять жалованье подняли?

Плотник крякнул и с силой воткнул ложку в миску.

— Да чего там слыхал, своими глазами видел, — буркнул он с явной горечью в голосе. — Два рубля в день им дают. Два!

— За что ж такие деньжищи? — поддержал разговор Никон, изображая наивное любопытство.

Плотник повернулся к нему, и в его глазах мелькнула застарелая обида человека, которому кажется, что с ним обошлись несправедливо.

— А вот за то же самое, за что мне восемьдесят копеек платят, — произнёс Михей. — За руки. За работу. За мастерство. Только я здесь родился, здесь и помру, двадцать годков топором машу, а они, видишь ли, приехали откуда-то из Суздаля — и сразу вдвое больше получают.

В этот момент к костру подошёл высокий худощавый старик с седой бородой и цепким взглядом выцветших глаз. Никон узнал его сразу — Кирилл Седаков, прораб суздальской артели, тот самый специалист по крестовым сводам, которого сманили в Угрюм в прошлом сентябре. Мастер уселся на свободное место, достал из-за пазухи узелок с едой и, услышав последние слова плотника, чуть заметно поморщился.

— Опять за своё, Михей Потапыч? — проговорил Седаков ровным тоном человека, которому не впервой вести этот разговор. — Ну объясни ты мне, мил-человек, где в твоей округе возьмёшь мастера, который крестовый свод положит так, чтобы через сто лет не рухнул?

— А мне-то что с того свода? — огрызнулся плотник. — Я доски строгаю, не хуже других. А получаю — меньше.

Седаков вздохнул, разворачивая узелок с варёным яйцом и ломтём сала.

— Ты пойми, — заговорил он терпеливо, как объясняют упрямому ребёнку очевидные вещи, — каменщик — редкая специальность. Не каждый умеет, не каждый обучен. Нас из Суздаля сюда переманивать пришлось, подъёмные платить, жильё бесплатное давать, кормить задарма. Мы бросили всё — дома, мастерские, заказы — и приехали в глухомань. За это и платят.

— Подъёмные, жильё, харчи, — подхватил другой местный, угрюмый детина с широченными плечами. — Вы в бараках живёте бесплатно, столуетесь бесплатно. А я свой дом содержу, жену с тремя детьми кормлю. И получаю меньше вашего.

По кругу прошёл согласный гул. Никон молча наблюдал, как искра недовольства разгорается в пламя, и отмечал про себя каждое слово, каждый аргумент.

— Не нравится — учись класть камень, — отрезал Седаков, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Через год будешь получать столько же. Знания — они денег стоят.

Михей выпрямился на бревне, и его лицо потемнело от обиды.

— Через год вы уедете, — произнёс он медленно, словно выговаривая каждое слово, — а я останусь. И что тогда?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как те каменные блоки, что штабелями лежали по всей стройке. Седаков промолчал, опустив взгляд в свой узелок, и это молчание было красноречивее любого ответа.

Никон доел хлеб и поднялся, отряхивая штаны. Он услышал достаточно. В голове уже складывались строчки доклада, который предстояло написать для Захара, а через него — для самого князя.

Логика системы была ему понятна. Редких специалистов нужно привлекать высокой оплатой, иначе они просто не приедут в Пограничье, где каждую ночь могут напасть Бездушные. Подъёмные, бесплатное жильё, повышенное жалованье — всё это необходимые издержки, без которых университетский городок, как и каменный Угрюм, так и остались бы чертежами на бумаге.

Однако вместе с тем помощник управляющего видел и другое: система создала два класса рабочих с совершенно разными условиями. Да, зарплата местных выросла втрое по сравнению с тем, что они зарабатывали в прежние времена, и превышала жалованье на аналогичных должностях в иных княжествах в полтора раза. Вот только люди имеют свойство забывать хорошее — всегда им кажется, что клубника в огороде соседа слаще.