Чтение онлайн

Приезжие специалисты живут в бараках бесплатно, едят в столовых за счёт казны, получают почти вдвое больше местных — и при этом не несут никаких расходов на содержание семей, потому что семьи либо остались в родных городах, либо тоже обеспечиваются за казённый счёт. Местные же, те самые «коренные» угрюмовцы, которые пережили здесь и Гон, и нашествие Кощея, и все прочие невзгоды, вынуждены тянуть лямку на худших условиях. Они смотрят не на своё прошлое, а на чужое настоящее — и видят несправедливость там, где на самом деле есть лишь разница в редкости навыков.

Никон задумался, почему конфликт вспыхнул именно сейчас. Стройка шла уже восемь месяцев — почему раньше подобных разговоров не было слышно?..

Ответ напрашивался сам собой. Первые месяцы все работали на энтузиазме: новый город, небывалые возможности, щедрый князь. Мелкие обиды глотали, неудобные вопросы откладывали на потом. Но капля точит камень — восемь месяцев ежедневных напоминаний превратили раздражение в глухую злобу, которая теперь искала выход.

К тому же академический городок был достроен. На днях суздальская артель получила премию — Никон сам видел ведомость в конторе Захара. Теперь приезжие подсчитывали заработанное и многие готовились уезжать домой с набитыми кошельками, а местные оставались — смотреть им вслед и думать о том, сколько сами недополучили.

Однако хуже всего было другое. Часть приезжих решила не уезжать. Они покупали дома в новых кварталах, присматривались к местным девушкам, пускали корни. Никон слышал на рынке, как бабы судачили о свадьбе рязанского каменщика и дочери бондаря. Для местных мужиков это был удар под дых — их вытесняли на собственной земле, причём те, кто приехал сюда на заработки и должен был давно убраться восвояси.

Так или иначе, это была бомба замедленного действия, и Никон понимал это с холодной ясностью человека, привыкшего видеть за цифрами в ведомостях живых людей с их обидами и надеждами. Сегодня недовольство выливается в ворчание у костра. Завтра — в драку между «своими» и «чужими». Послезавтра кто-нибудь подожжёт барак приезжих или устроит саботаж на стройке.

Покидая площадку, он бросил последний взгляд на группу у костра. Михей что-то яростно втолковывал соседям, размахивая руками. Седаков сидел в стороне, жевал сало и смотрел в сторону с усталым равнодушием человека, которому надоело оправдываться.

Нужно было срочно поговорить с Захаром, а тому — с князем. Пока ещё было время что-то исправить, пока искра не превратилась в пожар.

Игнатий Платонов застал меня за последними приготовлениями к приёму. Я как раз проверял запонки на манжетах перед зеркалом, когда дверь кабинета отворилась без стука — привилегия, доступная только самым близким.

Старик выглядел непривычно торжественно: тёмно-синий пиджак с серебряной вышивкой, бабочка, аккуратно подстриженная борода. Боярин старой закалки — он понимал язык символов лучше многих.

— У тебя есть минута? — спросил он, прикрывая за собой дверь.

Я кивнул, отворачиваясь от зеркала. Что-то в его тоне подсказывало, что разговор будет серьёзным.

— Садись, — я указал на кресло у камина, сам оставаясь стоять. — Что случилось?

Отец опустился в кресло, но расслабленной его позу назвать было нельзя.

— Твоя политика в отношении аристократии, — произнёс он без предисловий. — Я понимаю, чего ты добиваешься, но хочу предупредить: слишком жёсткое давление отпугнёт тех, кто тебе нужен.

Я слегка приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Нельзя только отнимать, — продолжил Игнатий, сплетая пальцы. — Нужно дать что-то взамен. Бояре — не овцы, которых можно остричь. Они скорее волки, и загнанный в угол волк становится опасен даже для охотника.

Я медленно кивнул. Слова отца не были для меня откровением — в прошлой жизни я управлял империей и знал цену компромиссам. Именно поэтому последние месяцы я вёл иную, последовательную политику, давая знати понять, что не вижу в них врагов по умолчанию.

— Согласен, — ответил я спокойно. — Именно поэтому я открыл двери для всех знатных родов, кто хочет перебраться в Угрюм, и произнёс ту самую речь на церемонии зачисления нового потока. Умные люди несомненно считали все заложенные в мои слова сигналы.

Отец посмотрел на меня с одобрением, но тут же добавил:

— И всё же… не суди всё сословие по худшим его представителям. Есть и другие — как Черкасский или Чернышёв. Им нужна не роскошь, а честь. Возможность её заслужить.

Я задумался над его словами. Тимур Черкасский — да, он служил мне верно с того дня, как был вынужден принести клятву. И таких, как он, было больше, чем я привык думать.

В этом времени большинство аристократов выродились в интриганов и гедонистов, и я привык видеть в них врагов. Но рядом со мной сражались до последнего и достойные люди — Засекина, Голицына, Белозёрова, те же Бутурлины. Безусловно, нельзя всех мерить одной меркой.

— И ещё кое-что, — Игнатий понизил голос, словно собирался сказать нечто важное. — Тебе нужны браки.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Твои люди должны породниться с боярскими родами, — пояснил отец. — Тогда аристократия станет твоей, а не чужой. Кровные узы крепче любых договоров.

Я не ответил прямо, но мысль запомнил. Перед моим мысленным взором проплыли лица холостых соратников — Степан Безбородко, верный пиромант, который прошёл со мной через десятки боёв; Илья Бутурлин, потерявший родителей во время диверсии Веретинского; Валентин Вельский, чей талант геоманта был бесценен при строительстве и управлении карьером; Александр Зарецкий, гениальный алхимик с предубеждением против знати; Федот, командир моей личной гвардии; Борис, возглавлявший дружину. Все они заслужили награду большую, чем золото, и, возможно, пришло время задуматься о династических союзах.

— Я подумаю об этом, — произнёс я наконец.

Отец встал, положив мне руку на плечо.

— Твой дед гордился бы тобой, — сказал он тихо.

Через четверть часа я стоял на балконе, выходящем в Большой зал новой резиденции, и наблюдал за гостями. Торжественный приём в честь завершения строительства академического городка — первый настоящий бал в Угрюме, немыслимый ещё год назад.

Зал сиял сотнями свечей в хрустальных канделябрах. Музыканты играли что-то праздничное, но не чрезмерно помпезное — я лично проследил, чтобы атмосфера оставалась торжественной, но не душной. Гости в парадных нарядах перемещались между группами, обменивались приветствиями, смеялись над чьими-то шутками.

Картина, которую я видел перед собой, была бы поразительной в прошлом.

У дальней колонны Владислав Юшков, боярин из Смоленска, увлечённо обсуждал тактику со своим новым начальником — капитаном Грановским. Один — отпрыск знатного рода, другой — бывший простолюдин, дослужившийся до офицерского чина. Теперь оба носили одинаковые мундиры и говорили на равных.

В центре зала полковник Огнев-Гаврило-Посадский, получивший личное дворянство из моих рук за успешное взятие Гаврилова Посада, вёл в танце Элеонору Ольтевскую-Сиверс. Простолюдин, ставший частью знати, и аристократка, чей род обеднел настолько, что от былого величия остались лишь образование и угасающие регалии. По сути, их теперь разделяло куда меньше, чем можно было подумать, глядя на родословные.